Страница 8 из 37
А уже после завтрака он, естественно, сможет обойтись бутылкой виски “Джек Дэниеле”.
Было девять тридцать пять утра.
Слишком рано, чтобы начинать пить: если он прямо сейчас усидит бутылку, то попросту заболеет. Но чем заняться в эти долгие часы до полудня? Чейз включил телевизор, но старых фильмов не показывали, и он его выключил. Перечитал все книги и журналы, которые нашлись в комнате. Наконец принялся припоминать детали кошмара, который разбудил его, но, решив, что это ни к чему хорошему не приведет, снял телефонную трубку. Уже второй раз он набирает номер, неуклюже крутя непослушный диск.
После трех гудков ответила бойкая молодая женщина:
— Кабинет доктора Ковела. Говорит мисс Прингл, чем могу помочь?
— Мне нужно увидеть доктора, — сказал Чейз.
— Вы постоянный пациент?
— Да. Меня зовут Бен Чейз.
— О да! — воскликнула мисс Прингл, как будто она только и мечтала услышать его голос. — Доброе утро, мистер Чейз. — Она пошелестела страницами регистрационного журнала. — Вам назначено на пятницу, в три часа дня.
— Мне нужно попасть к доктору Ковелу раньше, — произнес Чейз. Когда ему только пришло в голову нанести этот внеочередной визит, он сомневался, стоит ли это делать. Теперь же казалось, не просто стоит, а совершенно необходимо. — Он мне очень нужен.
— Завтра утром у нас есть полчаса.
— Сегодня, — перебил Чейз.
— Простите?.. — От общения с ним мисс Прингл заметно слиняла.
— Мне нужно записаться на сегодня, — настойчиво повторил Чейз.
Мисс Прингл принялась рассказывать ему о большой нагрузке доктора, о долгих часах, которые он ежедневно просиживает над историями болезни новых пациентов. А ведь он должен к тому же читать новейшие публикации и писать собственные статьи для тех же престижных журналов. Не вызывало сомнения, что доктор кумир мисс Прингл, и Чейзу пришла в голову мысль, уж не спит ли она с ним. Он видел ее прежде много раз, но никогда не думал о чем-либо подобном. Чейз с грустью отметил, что это знак каких-то перемен, перемен в его жизни, над которыми он совершенно не властен. Но может быть, доктор сумеет с ними справиться. Когда она дошла до середины своей речи, вновь обретя ненатурально дружелюбную интонацию, он прервал ее и кратко, но решительно потребовал, чтобы она спросила у самого доктора.
Через несколько минут пристыженная мисс Прингл вернулась к телефону и сообщила: Чейз записан к доктору на четыре часа дня. Она явно была расстроена, что ради Чейза нарушен распорядок. К тому же она наверняка знала, что за него платит государство и что доктор заработал бы больше, приняв какого-нибудь богатого психа. Однако, говоря о распорядке дня доктора, она забыла, что он всегда отводит время на внеплановые беседы с пациентами, болезни которых считал особенно интересными случаями.
Уж коли ты слегка не в себе — считай, повезло, если у тебя редкая разновидность безумия...
В половине двенадцатого, когда Чейз одевался, чтобы выйти поесть, снова позвонил Судья. Голос его звучал лучше, хотя еще не пришел в норму. Он спросил:
— Ну, как себя чувствуешь?
— Хорошо, — солгал Чейз.
— Жди звонка в шесть вечера, — предупредил Судья.
— Послушай...
— Ровно в шесть часов, мистер Чейз. Понял? — Он говорил уверенным, властным тоном человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись. — Я должен обсудить с тобой несколько интересных моментов.
— Понятно, — сказал Чейз.
— Тогда желаю хорошо провести день. Они повесили трубки одновременно, причем Чейз швырнул свою на рычаг изо всех сил.
Комната на восьмом этаже здания Кейн в центре города ничем не напоминала кабинет психиатра, каким его обычно изображают в книгах и фильмах. И в первую очередь потому, что она не была маленькой и интимной и вовсе не вызывала ассоциации с материнской утробой — приятная, деловая, просторная комната, примерно тридцать на тридцать пять футов площадью, с высоким, затененным потолком. Вдоль двух стен от пола до потолка тянулись книжные полки; еще одну стену украшали умиротворяющие сельские пейзажи, а четвертая стена фактически представляла собой два больших окна, обрамленных белым пластиком. На книжных полках стояло всего несколько томов в роскошных переплетах, но зато около трехсот стеклянных собачек величиной не больше человеческой ладони. Доктор Ковел коллекционировал стеклянных собачек.
Как комната, с ее обшарпанным столом, мягкими креслами и исцарапанным журнальным столиком, казалась абсолютно не соответствующей своему назначению, так и доктор Ковел меньше всего на свете походил на психиатра. Чейз недоумевал, случайность это или умышленно выбранный имидж. Этот маленького роста, но довольно спортивного вида человек всегда выглядел растрепанным скорее по небрежности, нежели от желания выдержать стиль, казался небритым и носил измятый синий костюм со слишком длинными брюками. Его можно было принять за учителя (скажем, английского языка), за продавца в магазине (скорее, в провинциальной дешевой лавке) или за священника какой-нибудь эзотерической фундаменталистской христианской секты. Да за кого угодно, только не за врача. И уж тем более не за врача-психиатра.
— Садитесь, Бен, — пригласил Ковел. — Хотите выпить?
— Нет, спасибо, — ответил Чейз.
В комнате не было кушетки, на которую, согласно известной сцене из психоаналитического мифа, нужно было ложиться, и он уселся в свое любимое кресло.
Ковел расположился в другом кресле, справа от Чейза, откинулся на спинку, задрал ноги на журнальный столик и пригласил Чейза последовать его примеру. Когда оба удобно устроились, он сказал:
— Значит, без предварительной части?
— Сегодня да, — ответил Чейз.
— Ты напряжен, Бен.
— Да. — Чейз пытался сообразить, с чего начать, как лучше изложить свою историю.
— Расскажешь?
Сейчас Чейз ясно вспомнил первый звонок Судьи, но никак не мог себя заставить поведать обо всем Ковелу. Даже этот визит к врачу был признанием того, что земля уплывает у него из-под ног, и начни это объяснять, можно вообще все испортить.
— Не можешь?
— Нет.
— Поиграем в ассоциации?
Чейз кивнул, хотя страшился игры, к которой они часто прибегали, чтобы у него развязался язык. В ответах он всегда выдавал больше, чем ему хотелось. А Ковел играл не по правилам, называл слова быстро и напористо, сразу попадая в точку. И все-таки он сказал:
— Давайте. Ковел начал:
— Мать.
— Умерла.
— Отец.
— Умер.
Ковел поднял пальцы у него перед носом, как ребенок играющий в “кроватку”.
— Любовь.
— Женщина.
— Любовь.
— Женщина, — повторил Чейз. Ковел, не глядя на него — он не сводил глаз с синего стеклянного терьера на полке, — сказал:
— Не повторяйтесь, пожалуйста.
Когда Чейз извинился (в первый раз поняв, что Ковел ждет извинения, он удивился: не предполагал, что в отношениях между психиатром и пациентом должно присутствовать чувство вины; с каждым новым извинением на протяжении месяцев он все меньше удивлялся тому, что предлагает Ковел), доктор сказал:
— Любовь.
— Девушка.
— Это уловка.
— Все — уловки.
Казалось, это замечание удивило доктора, но не настолько, чтобы сбить его с жесткого курса, который он избрал. После недолгого молчания он повторил:
— Любовь.
Чейз вспотел, сам не понимая почему. Наконец он сказал:
— Я сам.
— Очень хорошо, — одобрил Ковел. Теперь обмен словами пошел быстрее, как будто за скорость набавлялись очки.
— Ненависть, — сказал он.
— Армия.
— Ненависть.
— Вьетнам.
— Ненависть! — Ковел повысил голос, почти закричал.
— Оружие.
— Ненависть!
— Захария, — выпалил Чейз, хотя не раз клялся не произносить этого имени, не вспоминать человека, носившего его, или событий, с которыми этот человек был связан.
— Ненависть, — произнес Ковел, на этот раз тише.
— Другое слово, пожалуйста.
— Ненависть! — настаивал врач.