Страница 39 из 92
После памятной прогулки Иннокентий не раз делал ей предложение, но она почему-то никак не могла решиться на такой серьезный шаг, и, хотя не было к тому никакой веской причины, Ксения медлила, чего-то ждала, точно боялась в чем-то обокрасть себя...
Над двухэтажным зданием райкома бился на ветру алый флаг, он огнисто вспыхнул, зажженный прорвавшимся в разводья облаков солнцем, и Ксения на минуту задержалась на площади, любуясь и флагом, и слепящими окнами, и небольшой, но приметной скульптурой Ленина перед райкомом.
В пустом и светлом коридоре второго этажа Ксения остановилась: трезвонили на разные голоса телефоны, как заведенная строчила машинистка, гудели за стеной спорящие голоса. По обе стороны коридора блестели на обитых дерматином дверях стеклянные таблички с названиями отделов, на стенах висели кумачовые лозунги.
Дверь в приемную первого секретаря была полураскрыта, и сидевшая за столиком белокурая Варенька сразу закричала:
— Товарищ Яранцева! Ксения Корпеевна! Вас несколько раз спрашивал Сергей Яковлевич!
«Ну вот, не сумела проскочить! — досадливо подумала Ксения.— Придется обойтись без советов Иннокентия».
Коробин стоял у стола, перебирая какие-то бумаги. Услышав скрип двери, он поднял голову и неожиданно приветливо и широко улыбнулся.
Он был тщательно, до розового лоска на щеках, выбрит, влажно чернели его коротко остриженные волосы, серые глаза, обычно полные недоверчивой пристальности, сегодня смотрели на Ксению добродушно и даже весело.
— Заходите скорее! Я давно вас жду!
Все в нем было ей по душе — всегдашняя подобранность и строгость, с какой он держался, и скуповатые решительные жесты, и предельно взвешенные и точные слова и формулировки — ничего лишнего, все естественно и просто. Но сегодня в нем было что-то новое, необычное, чего она раньше за ним не примечала,— словно он был чем-то воодушевлен, взволнован и как бы жаждал поделиться этим и с ней...
— Вы молодец, Яранцева! — громко и чуть торжественно проговорил Коробин.— Честно скажу — прямо не ожидал, что вы можете вести себя так твердо и мужественно. Садитесь и рассказывайте все по порядку...
Он был в своем неизменном защитного цвета кителе, удивительно шедшем к его плотной и стройной фигуре. Видимо, он любил этот китель, хотя в последний год надевал иногда темно-синий костюм, светлую рубашку и галстук. Но в костюме Коробин не выделялся среди окружающих его людей, становился похожим на всех остальных, а в кителе выглядел немного суровым и недоступным, каким, по его мнению, и должен быть на людях первый человек в районе. Это было необходимо не столько лично для него, сколько для дела и авторитета учреждения, которое он возглавлял.
Ксения знала, что многие работники осуждали такую черствость и замкнутость в руководителях, звали их «сухарями», но она не разделяла эти взгляды. Она не извиняла ненужную грубость и бестактность, но горячо оправдывала строгость, с которой Коробин относился ко всем. Ведь стоило проявить излишнюю чуткость и стать простым в обращении с теми, кто его окружал и в какой-то мере зависел от него, как непременно возникли бы фамильярность и панибратство. А это рано или поздно могло бы
привести к взаимной амнистии грехов и ошибок, к полной беспринципности. Не потакая своим личным пристрастиям и слабостям, он был свободен от всякой предвзятости и имел полное моральное право предъявлять самые суровые требования к другим. Да и люди, чувствуя такую независимость и неуязвимость своего руководителя, в его присутствии подтягивались не только внешне, но и внутренне, хотя за глаза почти все отдавали предпочтение старику Бахолдину.
Коробин слушал Ксению, не прерывая, сосредоточенно хмурил темные брови, кивал.
— А как по-вашему, Ксения Корнеевна, почему так нейтрально отнесся ко всему секретарь обкома? — спросил он.
— Мне кажется, что Иван Фомич не хотел ни на кого оказывать давления и подрывать авторитет райкома партии. Ведь он недвусмысленно выразил уверенность, что райком разберется во всем.
— Ну что ж, пожалуй, вы правы! — согласился Коробин и одобрительно качнул головой.— Скажите честно, а что вы сами думаете обо всем случившемся?
Еще пи разу за три года Коробин не разговаривал с Ксенией так доверительно и всерьез, не интересовался ее мнением — это льстило ее самолюбию, но одновременно заставляло быть осмотрительной.
— Я, может быть, в чем-то ошибаюсь, Сергей Яковлевич, но мне кажется, что обстановка в Черемшанке сложилась не очень легкая. Парторг Мрыхин человек слабый, частенько выпивает, Лузгин его не уважает и не считается с ним, подмял под себя...
— Подмял — значит, сильный! — Коробин рассмеялся отрывистым смешком.
— Да, но ведь если так, то, значит, над ним нет никакого партийного контроля! — возразила Ксения.— И Лузгин, кажется, действительно начинает смотреть на колхоз как на свою вотчину. Председатель он, конечно, опытный, хозяйство ведет умело, лучшей кандидатуры там просто нету, но все же мы его слишком избаловали, и он кое в чем уже теряет меру.
— Конкретнее,— попросил Коробин, и лицо его отвердело, стало жестковато-непроницаемым.
— Он всем грубит, угрожает, недостаточно внимателен к людям, не считается с их насущными нуждами, ему ничего не стоит обидеть любого, оскорбить походя. Он здорово подраспустился и не понимает, по-моему, главного —
теперь ведь в колхозе совсем другие люди, чем, скажем, год или два тому назад...
— Вы что-то тут навоображали, товарищ Яранцева! — прервал ее Коробин.— По-моему, люди там те же самые, что и были...
— Нет, нет, Сергей Яковлевич! — с горячей настойчивостью повторила Ксения.— В том-то и дело, что люди и те и не те. Ну как бы вам объяснить...
Она порывисто поднялась, словно то, что она сидела в кресле, мешало ей чувствовать себя свободной и смелой.
— На первый взгляд они как будто ни в чем не изменились, но стоит с кем угодно заговорить, и вы почувствуете, что это уже иные люди... Понимаете? Они, конечно, радуются, что стали лучше жить, что снизились на две трети, а то и больше, налоги, что начали получать каждый месяц денежный аванс. Но, главное, они воочию увидели, что партия всерьез взялась за сельское хозяйство, и если раньше почти всюду говорили об одном хлебе, то сейчас хотят чего-то большего — хотят, чтобы к ним относились, как к действительным хозяевам колхоза, прислушивались бы к их словам... А Лузгин знай себе по-прежнему кричит на них. Но теперь они не желают этого терпеть и сносить... Отсюда и все недовольство.
— Ну что ж, Лузгана мы всегда можем поправить, чтобы он не спекулировал нашим хорошим отношением к нему.— Коробин смотрел на нее уже без улыбки, спокойно и строго.— А недовольные не скоро исчезнут, на всех не угодишь! И наша с вами задача заключается не в том, чтобы слушать жалобщиков и недовольных, а каждый раз стараться взглянуть на все с большой, государственной вышки. Мы обязаны вовремя предупредить и таких, как Лузгин, чтобы он не забывался, и найти подходящего парторга, если Мрыхин не справляется, но, главное, помнить, что нас сюда поставили не наблюдателями, а руководителями. Значит, мы не имеем никакого права все пускать на самотек и произвол, иначе там такую демократию могут развести, что нас и дня не станут держать в райкоме.
— Я согласна с вами.— Ксения немного успокоилась и опять села в кресло.— Но что мы доложим секретарю обкома об этом колхозе?
— Ради этого я вас, собственно, и пригласил,— сказал Коробин и встал.— Я считаю, что мы должны докладывать ему делом — наведем порядок, дадим нахлобучку председателю, уберем безрукого парторга, кое-кому, вроде Дымгакова, напомним о его партийных обязанностях, призовем к дисциплине, чтобы был полный ажур. Скоро в колхозе должно быть отчетно-выборное собрание, готовьте его и проводите.
— А не лучше ли вам самому туда съездить, Сергей Яковлевич? — спросила Ксения.—Одно дело, когда собрание будет проводить инструктор, другое, когда приедет сам секретарь... Солиднее, авторитетнее как-то!