Страница 23 из 35
Сейчас Курт согласился бы с кем угодно, пожелавшим выпроводить лишний люд с улиц, ибо вот так расхаживать в темноте, прорезанной лишь кое-где светом редких фонарей у домов и низких окон, есть деяние неразумное и небезопасное, если уж даже городские блюстители, судя по услышанному сегодня у ворот, опасаются ходить поодиночке. Расследуя убийства детей в Кельне, о которых он упомянул в разговоре с Нессель, Курт попросту поставил магистрат перед фактом, каковой гласил, что следует объявить комендантский час, и после наступления темноты уже следующей же ночью на улицах нельзя было встретить никого, кроме патрулей и бродячих котов. Явиться поутру в ратушу, разумеется, следует, как ad imperatum[19], так и для того, чтобы выяснить, наконец, подробности дела не только из слухов и пересудов, однако надеяться на то, что в этом городе удастся достичь столь же полного взаимопонимания со светскими властями, навряд ли приходилось; Кельн в этом плане — случай уникальный.
Свое бывшее место службы майстер инквизитор помянул еще не раз, одарив открывшийся ему город недобрым словом. Под копытами коня хрустели выброшенные на улицу осколки костей, чавкали какие-то очистки и ошметки, обращаясь в грязь и грозя при следующем дожде превратиться вовсе в болото; мощеную улицу Курт увидел лишь дважды — перед крыльцами домов довольно богатого облика, кое-где попадались уложенные в ряд доски, а на перекрестке старая балка лежала поперек темного клочка мокрой земли — после вышеупомянутого дождя там наверняка пребывает огромная лужа, переходить которую предлагалось вот таким балансирующим манером. Перед перекрестком с колодцем Курт ненадолго приостановился и, поморщась, пустил коня в сторону, объезжая слякотную мешанину впритирку к близстоящим домам, едва не царапая колено о камень стен. К тому времени, как, руководствуясь пояснениями, полученными от стражей у ворот, он добрался до указанного Хоффманном трактира, уникальность родного города в сравнении с прочими из простого утверждения превратилась в непреложную догму.
«Риттерхельм» оказался трактиром без гостиничных услуг, а посему коновязь была номинальной и полупустой, и никого, кому можно было препоручить утомленного жеребца, Курт не увидел, однако внутренность заведения была вполне приемлемой для посетителя не средней руки. Шагнув в просторный зал, он не увидел затертых пищей столов, изрезанных и побитых, или скопившихся в кучки отрепышей, покупающих одно блюдо на троих; пол был значительно чище улицы за порогом, столы — оттерты, светильники наполнены, ругань не слышна, невзирая на многолюдье, а снующие в проходах разносчики и разносчицы спокойны и даже опрятны. Не обмолвись Эрнст Хоффманн о том, что скрываться не имеет смысла, пожелай Курт проникнуть сюда потихоньку и встретиться с агентом, не привлекая внимания — и его затея провалилась бы с треском и оглушительным грохотом. Пестрая в буквальном смысле публика, ограниченная не сословным, но финансовым рубежом, была не лучшим фоном для того, чтобы в ней затеряться: закрыв за собою дверь и отойдя от порога на два шага, майстер инквизитор ощутил на себе с десяток взглядов, от пренебрежительных до опасливых, выражающих крайнее недоумение по поводу того, что это делает в таком месте. На фоне разноцветья камзолов последнего писка, ярких плащей и вычурных облачений Курт смотрелся довольно сумрачно и неуместно в дорожной куртке, некогда порезанной и чиненой не раз, в темно-сером шерстяном плаще, плохо скрывающем навешанное на него вооружение, и с туго набитой сумкой на плече. То, как из-за стойки тихо выскользнул распорядитель, он заметил, приблизившись к нужному столу, каковой, по благоволению свыше либо банальной случайности, оказался незанятым; бросив сумку на пол у ноги, Курт расстегнул пряжку плаща, высвободившись из намокшей в тумане шерсти, и уселся, вытянув ноги, ожидая, когда явится потревоженный распорядителем вышибала.
К его удивлению, огромных детин с незначительным словесным набором, но красноречивым взглядом, у стола не появилось — распорядитель приблизился в одиночестве, знаком руки отогнав прочь растерявшегося разносчика, и, многозначительно кашлянув, осторожно подступил, стремясь при том держаться на почтительном расстоянии.
— Доброго вечера, — пожелал тот с обходительным равнодушием, и Курт коротко кивнул, уже зная, что воспоследует далее:
— И вам того же.
— Благодарю, — отозвался распорядитель без особенной любезности. — Позволю себе заметить, однако, что вы нарушаете правила пребывания в стенах этого заведения. Если вы обратили внимание, то снаружи висит нарочитое указание, и для не умеющих прочесть его все разъяснено наглядно; здесь не принято находиться при оружии.
— Я обратил внимание, — кивнул Курт снова, неспешно расстегивая воротник; распорядитель нервно дернул углом рта и, опять кашлянув, продолжил, тщательно складывая слова и косясь на рукояти его клинков:
— В таком случае, я прошу вас либо отдать его на хранение на время вашего ужина, либо подыскать заведение, более соответствующее вашему… роду занятий и образу жизни. Здесь приличное место и достойная публика, и я боюсь, что не сумею подобрать кушанье, соответствующее вашему… уровню дохода. Если желаете, я смогу посоветовать вам заведение, в котором, полагаю, собирается более привычное вам общество.
— Иными словами, «пшел прочь, солдафон»? — уточнил Курт, вытягивая за цепочку тяжелую бляху Знака, и вывесил ее поверх куртки, с удовлетворением пронаблюдав за переменой в лице распорядителя. — Но я все же останусь. Обещаю, что не стану размахивать оружием, буйствовать и бранно лаяться. Мой род занятий подобное поведение не приветствует, а уровень дохода вполне позволяет отужинать там, где мне покажется нужным. Если же изысканные взоры ваших посетителей настолько оскорбляет мое присутствие…
— Простите, — проникновенно выговорил распорядитель, поспешно замахав рукой позади своей спины, подзывая изгнанного ранее разносчика. — Простите, майстер инквизитор; прошу вас понять нашу озабоченность — с нахальством нынешней молодежи… Уже бывали происшествия, доводилось и звать стражу…
— Сочувствую, — прохладно улыбнулся Курт, и тот умолк. — Как нетрудно заметить, я только с дороги, а посему был бы чрезмерно благодарен, если бы ужин появился на этом столе как можно скорее. Что это будет — мне не особенно важно, лишь бы это было быстро.
— Да, майстер инквизитор, — с готовностью отозвался распорядитель, отступив на шаг назад. — Смею предложить наше особое блюдо — невозможно сказать, что вы видели Ульм, если не отведали его. Позволите?
— Я жду, — милостиво согласился Курт, и разносчик испарился вместе с распорядителем, оставив его наедине с достойной публикой, сменившей опасливость и презрительность во взглядах на настороженность и замешательство.
Особое блюдо было принесено практически немедленно, и он, прикипев взглядом к глубокой тарелке, окаменел в молчании, пытаясь решить для себя, есть ли повод возмутиться и обвинить обслугу в не слишком изощренном глумлении над гостем. Разносчик уже удалился, а Курт все сидел недвижимо, глядя на то, что было перед ним; выпятив кверху голые животы, на блюде ровной горкой расположились усыпанные укропом и петрушкой виноградные улитки монструозных величин, исходя паром и странным, непривычным ароматом.
Наконец, справившись с некоторой оторопью, Курт осторожно обозрел зал, с удивлением обнаружив несколько подобных блюд у своих соседей, причем кое-где уже высились горки пустотелых улиточных панцирей, распотрошенных и смятых. Некстати размышляя над тем, где хозяин сумел раздобыть эту мерзость в таком количестве и таких размеров в середине марта, он перевел взгляд на свое блюдо, чувствуя, как голод сменяется неприятием даже мысли о какой-либо пище вообще. В сложившейся ситуации была лишь одна положительная сторона: выдержать четверть часа, в течение коих он должен сидеть над кушаньем, не прикасаясь к нему, будет легко и отдавать его назад непочатым — не жаль.
19
согласно предписаниям (лат.).