Страница 196 из 211
Сказав это, он обнял жену и стремительно убежал прочь.
Два коротких промета, и он все, все проиграл.
Недвижим стоял он возле полковника, пустым остановившимся взором вперясь в стол.
— Что же вы не понтируете, шевалье? — обратился к нему полковник, тасуя карты и приготовившись метать новую талию.
— Я проигрался в пух, — отвечал шевалье с напускным равнодушием.
— Уж будто у вас ничего не осталось? — спросил полковник, меча следующую талию.
— Я — последний нищий, — отвечал шевалье голосом, дрожащим от ярости и горя. Он все еще неподвижно глядел на стол и не видел, что счастье переменилось в пользу понтеров.
Полковник спокойно продолжал метать.
— У вас есть красавица жена, — сказал полковник, понизив голос, не глядя на шевалье. Он тасовал карты для следующей талии.
— Что это значит? — вспыхнул шевалье. Но полковник снял колоду и промолчал.
— Десять тысяч дукатов или — Анжела, — сказал полковник, слегка оборотившись к нему и давая ему подрезать колоду.
— Вы с ума сошли! — выкрикнул шевалье. Но он уже достаточно пришел в себя, чтоб увидеть, как полковник теряет ставку за ставкой.
— Двадцать тысяч дукатов — против Анжелы, — сказал полковник негромко, перестав на мгновенье тасовать карты.
Шевалье промолчал, полковник продолжал метать талию — почти все карты ложились в пользу игроков.
— Идет, — шепнул шевалье на ухо полковнику, начинавшему новую талию, и поставил даму.
В следующую же раскидку дама была бита.
Скрежеща зубами, отошел он от стола и с отчаянием и смертью в душе облокотился на подоконник.
Когда игра кончилась, полковник с ироническим: «Ну, что будем делать дальше?» — подошел к шевалье.
— Вздор, все вздор! — вскричал шевалье, уже не владея собой. — Пусть вы меня разорили, — надо быть сумасшедшим, чтобы вообразить, будто вы можете отнять у меня и жену. Мы не дикари, и жена моя не рабыня, отданная на произвол бесчеловечного господина, который волен продать ее или проиграть в карты. Но, разумеется, выиграй я, вы уплатили бы мне двадцать тысяч дукатов, так и я потерял право на свою жену, и я не стану ее задерживать, если она решит последовать за вами. Идемте же со мной, и казнитесь, когда моя жена с негодованием отвернется от того, кто захочет увести ее как бесчестную любовницу.
— Как бы казниться не пришлось вам, — возразил полковник со злобной улыбкой. — Казнитесь вы, шевалье, ибо это вас отвергнет Анжела, вас, нераскаянный грешник, сделавший ее несчастной, и с радостью и восторгом бросится она в мои объятия. Это вы будете казниться, когда узнаете, что нас с ней соединило благословение церкви и что наши заветные надежды наконец свершились. Вы меня называете сумасшедшим! Ха-ха! Мне нужно было только выиграть у вас право на вашу супругу, в сердце Анжелы я уверен. Xa-xa! Узнайте же, шевалье, что меня, именно меня, невыразимо любит Анжела, узнайте, что я тот самый Дюверне, соседский сын, с кем она росла, и что мы связаны узами горячей любви, которые вы расторгли своими сатанинскими чарами! Увы, только когда я уходил на войну, поняла Анжела, что я для нее значу — мне все известно. Она очнулась слишком поздно! Однако дух тьмы внушил мне, что я одолею вас за карточным столом, вот почему я предался игре — последовал за вами в Геную — и всего достиг! Идемте же к вашей жене!
Уничтоженный, стоял шевалье под ударами тысячи разящих молний. Ему открылась роковая тайна, и только теперь он постиг всю меру несчастья, которое обрушил на бедняжку Анжелу.
— Пусть Анжела, жена моя, решает, — пробормотал он глухо и последовал за полковником, который в нетерпении устремился вперед.
Когда они вошли в дом и полковник взялся за ручку Анжелиной двери, шевалье силою оттащил его от порога.
— Моя жена спит, — сказал он, — неужто вы нарушите ее сладкий сон?
— Гм, сомневаюсь, чтобы Анжела когда-либо сладко спала, с тех пор как вы уготовали ей столько безмерных страданий.
И полковник направился в спальню, но шевалье бросился к его ногам и в невыразимом отчаянии крикнул:
— Умилосердствуйтесь! Вы сделали меня нищим, оставьте мне, по крайней мере, мою жену!
— Вспомните, бесчувственный злодей, как у вас в ногах валялся старый Вертуа, но так и не растопил ваше сердце. Так пусть же вас покарает небо!
Полковник сказал это и решительно двинулся к двери. Одним прыжком шевалье опередил его, распахнул дверь, кинулся к кровати, где лежала его супруга, отдернул полог, крикнул: «Анжела, Анжела!» — склонился над ней, схватил ее за руку, вздрогнул, словно в смертельной корче, и завопил раздирающим голосом:
— Глядите, что вам досталось! Труп моей жены!
В ужасе подошел полковник к кровати — ни признака жизни — Анжела мертва — мертва.
И полковник кулаком погрозил небу, глухо взвыл и убежал прочь. С тех пор никто его больше не видел!
Незнакомец закончил свой рассказ и, прежде чем потрясенный барон успел что-нибудь сказать, встал со скамьи и удалился.
Несколько дней спустя незнакомца нашли в его комнате, сраженного нервным ударом. Он лежал без языка и так и не пришел в себя до самой смерти, наступившей спустя несколько часов. Только по бумагам удалось установить, что этот человек, называвший себя просто Бодассоном, был не кто иной, как несчастный шевалье Менар.
Барон увидел указание свыше в том, что в недобрый миг, когда он был уже на краю гибели, небо послало ему во спасение шевалье Менара, и он поклялся не поддаваться прельщениям обманчивого счастья игрока.
По сю пору он свято верен своему слову.
Угловое окно
Перевод А. Федорова
«Угловое окно»
Моего бедного двоюродного брата постигла та же участь, что известного Скаррона{235}. Мой брат, так же как и Скаррон, из-за тяжелой болезни совершенно лишился употребления ног и должен прибегать к помощи крепких костылей да жилистых рук угрюмого инвалида, который, в случае нужды, превращается в сиделку и помогает брату перебираться с постели на обложенное подушками кресло и с кресла — снова в постель. Но еще одна черта сближает моего двоюродного брата с этим французом, который, несмотря на свою малую плодовитость, ввел во французской литературе особый вид юмора, отклоняющийся от обычных путей французского остроумия. Мой двоюродный брат, так же как и Скаррон, — сочинитель, он, так же как и Скаррон, отличается особой живостью фантазии и придает своим шуткам причудливо-юмористический характер. Но к чести писателя немецкого следует отметить, что он никогда не считал нужным в качестве приправы добавлять к своим миниатюрным острым кушаньям asa foetida[217]{236} дабы пощекотать нёбо своим немецким читателям, которые плохо переносят подобное угощение. Ему достаточно той благородной пряности, которая возбуждает, но вместе и укрепляет. Люди с удовольствием читают то, что он пишет; говорят, его сочинения хороши и забавны; я в этом деле не знаток. Меня больше услаждали беседы кузена, и слушать его мне было приятнее, чем читать. Но именно это непреодолимое влечение к сочинительству стало для моего бедного кузена источником мучительных терзаний, даже злая болезнь оказалась не в силах остановить быстрый полет его фантазии, которая продолжала парить, все время создавая что-нибудь новое. Вот почему он рассказывал мне разные веселые истории, придуманные им, несмотря на бесконечные страдания, которые ему приходилось выносить. Но злой демон болезни преграждал путь мысли, не позволяя, чтобы она запечатлелась на бумаге. Едва мой кузен собирался что-нибудь записать, ему не только отказывались служить пальцы, но и самые мысли его разбегались и разлетались. От этого кузен впадал в самую что ни есть черную меланхолию.
217
Дьявольский помет (лат.).