Страница 115 из 147
Я заговорил громче:
— И передай: пусть не путаются у меня под ногами. — Ломан скривил страдальческую гримасу, думая, что я повысил голос на него. — Иди в сад, подбери эту меченую и скажи ей, что свои пеленки я стираю сам, а она, если хочет, может утирать слюни и сопли кому-нибудь другому. Мне требуется только одна защита — от нее. Полагаюсь на тебя, Ломан, и прошу — это очень срочно. — Я забрал у него фотографию и отвернулся. — Десяти минут хватит? Потом уеду я. Чисто уеду.
Искать другое, более подходящее место для тысячеярдового стрелкового полигона «Райфл-клуба» было бы бесполезно, потому что Бангкок со всех сторон окружен рисовыми полями.
От жары над ними поднимается мерцающее марево, по мере продвижения солнца по небу видимость становится все хуже и хуже, оптическое искажение усиливается, и никакие сложные прицельные устройства уже не помогают. Поэтому, выехав из города, я мог рассчитывать самое большее на несколько утренних часов, когда воздух чист и спокоен.
Накануне, после встречи с Ломаном на складе воздушных змеев, ловить хорошую видимость было уже поздно. Я наглухо осел в обречённом на снос здании сразу после того, как весь район был прочесан и проверен на предмет наличия слежки; ни Ломана, ни девицы снаружи я не заметил. Он ее либо похитил, либо сумел-таки чем-то отпугнуть.
Утренний воздух казался золотистым, в зеркале никто не маячил, но я на всякий случай пристроился между двумя безобидного вида важными седанами. Пока я так держался, любому, кто бы захотел выстрелить в меня или спихнуть корпусом в кювет, пришлось бы нелегко.
Предъявив членскую карточку, я без всяких проблем прошел на стрельбище и весь первый час посвятил уединению с «хускварной». Торговец прислал ее в клуб, в точности исполнив мои инструкции; оптический прицел был уже установлен. Мне нужна была длинноствольная винтовка, позволяющая вести точный огонь по далеко расположенной цели тяжелыми пулями с высокой скоростью полета и большой убойной силой. Необходимо было, таким образом, выбрать винтовку с затворным устройством, и хотя из всего оружия магазинного типа по скорострельности она уступает едва ли не любому другому, зато по надежности ей нет равных.
Любая «хускварна» — это произведение искусства, но лучшая из всех, безусловно, 561-я. Калибр 0,358, «магнум», отцентрованная, магазин на три патрона, ствол 25,5 дюйма, приклад из орехового дерева с выполненной вручную насечкой, цевье отделано розовым деревом, рифленая оковка. Общий вес восемь фунтов без четверти, давление в казенной части ствола около двадцати тонн на квадратный дюйм, что создает большую начальную скорость и обеспечивает достаточно плоскую траекторию полета почти 98-граммовой пули.
Без хорошего прицела винтовка ничто. Поэтому я выбрал замечательный «бальвар-5», изготовленный у «Бауша и Ломба», с оптической переменной от двух с половиной до пяти, отличительной особенностью которого является то, что по мере возрастания коэффициента увеличения визирные линии окулярной сетки в размерах не увеличиваются и не заслоняют собой цель.
Большая винтовка стреляет громко, и отдача у нее солидная. Я пришел на стрельбище частично для того, чтобы узнать особенности «хускварны» и приноровиться к высокому наствольному оптическому прицелу, а частично — и с той целью, чтобы моя нервная система адаптировалась к непривычно громкому выстрелу и сильной отдаче. Глаз должен привыкнуть к тесному соседству с окуляром, к цифрам в объективе и не замечать их; ухо должно научиться не реагировать на резкий, бьющий по перепонкам звук; плечо должно держать удар отдачи, и, наконец, безупречный союз и согласие должны быть достигнуты между указательным пальцем и спусковым крючком с тем, чтобы раз за разом, выстрел за выстрелом, механическая память мускульных волокон и нервов обеспечивала быстрое и точное исполнение сигналов мозга, чтобы, сокращаясь, мышцы уверенно преодолевали сопротивление двойных пружин и дрожь пальца не вызывала бы отклонения траектории от заданной.
За два часа я сделал пятьдесят или шестьдесят выстрелов. Я не торопился, целился тщательно, внимательно проверял попадание и, если было нужно, менял установку прицела, внося поправку за поправкой в методику прицеливания и производства выстрела, пока не добился результата: серии из дюжины выстрелов со стопроцентным попаданием в «десятку». Теперь можно было передохнуть. Я уже не вздрагивал, как это было после первых выстрелов; правое плечо приятно ныло, ему досталось, но оно надолго запомнило силу отдачи; а глаз настолько сжился с тонким перекрестьем, что, когда я шел обратно к клубу, отпечатавшийся на сетчатке остаточный образ все еще маячил передо мной — согласно закону Эммерта.
Согласно моему собственному закону, я был готов к встрече с Куо.
Просить кого-либо в клубе доставить «хускварну» было бы небезопасно, да и в списанном здании ее все равно никто бы не принял и не расписался, на складе воздушных змеев тоже, а других надежных перевалочных пунктов у меня не было. Поэтому я отнес ее к себе в «тойоту», доехал до новой парковочной стоянки рядом с Линк-роуд — это сразу, как съезжаешь с Рамы IV, — а оттуда, описав круг в три квартала — могла появиться слежка, — пешком дошел до места.
…Бангкок — это город, где храмы увенчаны башнями из золота и где люди, исповедующие изысканный стиль, прикрывают атрибуты своих ритуальных действий золотистой тканью.
Остаток пути до обреченного здания я проделал как неудачливый коммивояжер, неся под мышкой свернутый трубкой дешевенький коврик.
Глава 11
ГРАФИК
Моя последняя встреча с Ломаном состоялась двадцать восьмого в полночь, накануне Визита. Он находился под сильным впечатлением от услышанных по радио новостей, которые передавались несколькими часами ранее.
В душном тяжелом сумраке склада Ломан выглядел так, будто его бьет озноб; когда он говорил со мной, казалось, что его бледное лицо парит, оторвавшись от тела, на фоне боевых узоров воздушных змеев. Сверкали только глаза, лоск сошел с него, начисто смытый напряжением последних дней.
В эти дни Ломан все яснее осознавал, какой маховик он заставил вращаться, вызвавшись в Бюро руководить действиями агента, который должен будет попытаться сорвать попытку покушения, и выбрав в качестве этого агента меня.
Ломану приходилось руководить большими операциями, когда на карту были поставлены жизни многих людей, выполнявших его указания. Тот факт, что трое агентов, действовавших по его заданиям, погибли, следовало поставить ему в заслугу: под руководством менее способного директора потери при достижении подобных целей оказались бы куда значительнее. Ему приходилось рисковать — рисковать физически, собственной жизнью, — непосредственно участвуя в операциях, и он неоднократно выказывал завидное мужество, но это, конечно, не могло сравниться с той совершенно поразительной смелостью, которую он проявлял, беря на себя груз ответственности за судьбы людей, отправляющихся по его приказу на смертельно опасные задания.
Однако до сих пор Ломан никогда еще не подставлял себя под удар, связанный с возможным провалом задания, грозящим шумным скандалом прокатиться по всему миру; причем задание это проводится на виду у всей международной общественности и касается безопасности одного-единственного человека, но человека такого, чья смерть потрясет все цивилизованные народы.
Провал даже крупной разведывательной операции имеет драматические последствия только для тех, кто в ней напрямую задействован. Люди читают в газетах, что сорвалась крупная российско-канадская сделка по продаже пшеницы, что Соединенные Штаты убрали со своей базы в Испании ядерную подводную лодку, что генерал X подал в отставку с поста координатора подразделения объединенных служб. Но в газетах не сообщается, что подобные события являются зачастую прямым следствием операций, проведенных разведкой, и что успех той или иной операции предопределило незаконное копирование какого-нибудь документа, или путешествие никому не известного человека через границу с прикрепленным к днищу автомобиля микродотом, или установка взрывного устройства в шкафу, где какой-то курьер какого-то МИДа хранит свою сумку для перевозки дипломатических депеш.