Страница 5 из 16
Слово «резервация» вызывает у всех моих партнеров по переговорам — назовем их так — священный испуг. И я их, конечно, понимаю.
Им с детства внушали про ужасных америкосов, у которых вместо сердца — доллар и которые сначала убивали бедных индейцев из пушек и ружей, а сейчас добивают алкоголем и табаком в концлагерях-резервациях.
На самом деле это не совсем так. То есть первая половина рассказа абсолютно верна: везде те, кто был сильнее, освобождали себе жизненные пространства, уничтожая более слабых. Североамериканцы убивали команчей и чероки, испанцы уничтожили инков и майя.
Мой хороший друг Ефим Береславский рассказывал про памятник, который он видел в далеком Уругвае. Старый вождь, молодой индеец и женщина с ребенком — вся четверка в позеленевшей от времени бронзе, — вот и все, что осталось от огромного племени, получившего от Всевышнего во владение просторные и плодородные уругвайские пампасы. Эту четверку местный гуманист-губернатор в середине позапрошлого века вывез во Францию, в Париж, где они — в точном соответствии с пословицей — в течение года и умерли. Домой вернули только скелетик младенца.
Ефим показывал мне фотографию памятника, и я был поражен выражением лиц индейцев. Они не были ни напуганными, ни обрадованными, ни обнадеженными. Это были спокойные лица людей, знающих, что вовсе не люди управляют главными событиями в их жизни.
А их вождь оказался пугающе похожим еще на одного человека, имя которого тоже пока рано называть вслух. Пусть пока будет просто — Шаман. Именно он первый произнес слово «резервация». Именно он вручил мне некоторые документы и адреса людей, без которых мое дело было бы уж слишком безнадежным. И конечно, именно Шаман дал мне амулет, висящий у меня на шее и позволяющий выходить из таких положений, из которых обычно выносят.
А резервация — это вовсе не добивание народа, если, конечно, не обносить ее колючей проволокой под током и оставить людям полную свободу выбора. Это просто ограждение тех, кто хочет жить по законам предков, от чуждого и зачастую враждебного мира.
И только благодаря резервациям до сих пор существуют примитивные (с точки зрения некоторых) народы Амазонии, пигмеи Экваториальной Африки, эскимосы вполне цивилизованной Америки. Конечно, и там все не гладко. И как только коренной народ становится помехой в деле добывания денег (руды, нефти, древесины, электроэнергии — список можно продолжать долго), его начинают старательно и целеустремленно домучивать. И вот тут-то резервация уже становится не одним из путей сохранения этноса, а единственно возможным.
Ну все. На первый раз хватит, с непривычки рука устала. Самурайский дневник начат.
P. S . Ведь не поймут потомки-читатели, почему самурайский. Потому что из-за моей узкоглазости — и, надеюсь, не только из-за нее — все тот же Ефим Береславский как-то обозвал меня Самураем.
Имя с его легкой руки прилипло прочно. Да меня оно и не напрягает — что-то в нем есть, мне созвучное.
Вот и дневник, стало быть, тоже получается самурайский.
Глава 3
Москва, 14 июля
Сашок и маковые слезы
Сашок, как всегда, пришел чуть пораньше. Хоть и платит двум ментам небольшую денежку, но жизнь понимает правильно.
Его менты — мелочь. Если будет какой-то большой, окружного или даже городского масштаба, шмон, его менты не помогут. Их самих могут сдать в качестве разменной монеты, чтобы показать борьбу за чистоту рядов.
А потому лучше прийти на точку пораньше и самому хорошенько оглядеться.
Вот она, родная школа. Высокий кованый забор — издали видно, что дорогой. Большие деревья в темной листве — их сразу сажали крупномерами. Ярко-синие стены, деревянные окна-пакеты — уж точно не типовой проект. Была блатная и осталась блатная — без взятки дите не пристроишь.
Правда, сам он поступил в нее именно так: без денег и без «лапы». Редкий случай. Впрочем, Сашок сам по себе редкий случай, самодовольно ухмыльнулся парень. Читать начал в четыре года, в семь решал задачки за третий класс. Плюс маман, и десятилетки в своем Петрыкине не окончившая, но сына видевшая только большим ученым.
Приходила после ночной смены на «Салюте», в литейке, и, не выспавшаяся, с руками, трясущимися от физической работы, начинала заниматься тем, что сейчас называют «promotion» (Сашок, учась в лицее, успел хороших слов нахвататься).
Как тут мальчика не взять! Сын матери-одиночки, живет через два дома, да к тому же — талант.
Короче, в синей красавице школе таких, как он, больше не было. Лицей был изначально рассчитан на углубленное изучение языков и естественных наук. Но дети, отобранные не самым естественным отбором, и дальше двигались по жизни своим путем.
Честные пятерки Сашка, подкрепленные третьим местом на городской олимпиаде, ничем не отличались от пятерок Веника, батя которого подарил любимой школе полсотни настольных компьютеров для учебной работы.
Вениамин был хороший парень, царство ему небесное, но одной вещи Сашок не простит ему никогда.
Ладно, хватит лирики.
Около школы вроде все чисто. Ничего подозрительного.
Минут через пятнадцать можно будет ожидать первых клиентов.
О нет! Пятнадцать минут — это почти вечность, когда запасы уже иссякли, а тело даже не просит, а всепоглощающе требует попой дозы. Смотреть на часы и рассчитывать время в такой момент просто невозможно.
Вон он, крадется. Типичный «нарик», несмотря на свои шестнадцать. Глаза заискивающие, денег скорее всего ноль. На той неделе этот дурак уже пытался расплатиться настенными часами. Идиот.
— Сашок, дай по дружбе, а? — Рожа у Димки такая умильная. Ну больше всех на свете он сейчас Сашка любит. А года три назад, когда на папанином «мерсе» его в школу привозили, он Сашка замечал?
Димка, напуганный мрачным молчанием «толкача», снова быстро заговорил:
— Деньги завтра будут точно. У меня день рождения завтра.
— Вот завтра и побазарим, — ответил Сашок, сразу потеряв интерес. «Мерс», на котором Димку в школу возили, его папа тоже бесплатно получал?
— Я все верну. Хочешь, с процентами! — в отчаянии уже поскуливал тот.
Сашок прекрасно понимал его ощущения, сам такое года полтора назад не раз испытывал. Но жалости не было: это — бизнес. Хочешь кайфа — плати деньги.
— Я сказал — нет! — отрезал он, поворачиваясь к парню спиной. Осторожно поворачиваясь, прекрасно понимая, на что способен отчаявшийся героиновый наркоман.
Димка прыгнул на него со спины, но, получив удар в лицо, упал на газон, захлебываясь злыми и несчастными слезами.
— Я не могу больше… дай, пожалуйста… я верну… — бормотал он, пытаясь подняться и снова падая, даже без Сашкиных кулаков.
Сашок зло взглянул на придурка и собрался отойти за угол: ему такие концерты на месте сбыта, как пишут в протоколах, совершенно не нужны.
— Постой, у меня есть одна вещь… — простонал «нарик».
— Что еще у тебя есть? — приостановился Сашок.
— Вот! — Тот, наконец поднявшись, вытащил что-то из-за пазухи.
— Не-ет, — разглядев, покачал головой толкач. — Куда я ее дену? — На тонкой золотой цепочке болтался кулон со сверкающим прозрачным камнем.
— Это материн, — всхлипывая, бормотал Димка. — У нее много. Никто не хватится.
— Вот сам и продай. А мне деньги нужны.
— Ну пожалуйста! Ну хоть одну дозу!
Сашок секунду подумал, взял цацку и сунул парню пакетик.
— Тут на три «прихода», смотри не сдохни! — проявил он заботу.
На Димку ему было наплевать, но лениво перефасовывать, да и клиентов просто так терять не хотелось. К тому же после смертей от передоза местные менты обязаны были активизироваться, а это никому не нужно.
— Ты мне за две должен, понял?
— Да, да, конечно! За две дозы. — Димка преданно смотрел ему в глаза. Он бы и за десять согласился расплатиться, но — потом. Когда-нибудь.
А теперь — и немедленно! — ему нужны шприц, ложечка и зажигалка. Еще через пять минут ему уже ничего не будет нужно. До следующей дозы.