Страница 87 из 114
— Верно, сударь, верно, — вмешался как-то в разговор Степан, поймав кое-что из слов Корнева с Карташевым. — Народ необразованный, сам себя не понимает. Вот этак все бы мутить да дурью голову забивать. А как вот и последнее отберут, вот тогда и научатся благодарить да добром поминать…
Из молодых крестьян двое особенно останавливали на себе внимание: Конон и Петр. Конон слыл за беспокойного и даже бунтовщика. Он всегда был недоволен и всегда находил поводы ворчать. Это был bête noire[59] Конона Львовича, хотя управляющий, в общем, и старался относиться к своему тезке добродушно. Но он часто говорил, что даже и его долготерпению придет конец.
— Просто сладу нет: один, а всех мутит.
Петр был полной противоположностью Конону. Один его вид уже действовал успокоительно: это был большой, хорошо сложенный блондин с светлыми глазами, которыми он весело и мягко щурился на свет божий. Все было, по его мнению, хорошо, а что и случалось нехорошего, то всегда было скоропреходяще и там, где-то за этим дурным, уже должно быть, наверное, и хорошее. Конон видел только отрицательные стороны, их и искал. Петр видел одни положительные и точно не замечал отрицательных мелочей жизни. Петр был общий любимец, и Конон Львович выставлял его как образец и человека и рабочего. Если нужно было успокоить рабочих, примирить их — никто лучше Петра не умел это сделать. И всегда бескорыстно — от одного только разговора с Кононом Львовичем. Объяснит ему, растолкует — смотришь, большинство уже с Петром, а беспокойное меньшинство с Кононом. Несмотря на такую противоположность, Конон и Петр были друзьями, и в тех случаях, где Петр был свободен от влияния Конона Львовича, действовали сообща. В беседах Корнева и Карташева с двумя паробками — Кононом и Петром — Конон в конце концов с вечными претензиями и жалобами надоел, да исполнение его просьб было непосильно для Корнева и Карташева. Пока еще шла речь о табаке, о бутылке водки, до тех пор, или иначе, они могли помогать ему, но чем дальше в лес — тем больше дров, и Корнев с Карташевым терялись, видя, что, собственно, требованиям Конона конца не будет. Конон, в свою очередь убедившись в бессилии молодых людей, стал относиться к ним с каким-то раздражением. Обращался с ними без церемонии, особенно с Карташевым. Самолюбие Карташева страдало, и однажды, когда Конон вдруг резко перешел с ним на «ты», Карташев не выдержал и, возмущенный, ответил:
— Ну, ты, Конон, совсем уж свинья, и я с тобой больше не буду разговаривать, потому что ты забываешься.
Конон молча тряхнул головой и погнал дальше своих волов, так, как будто ничего и не случилось, а Карташев, сконфуженный, остался и старался не смотреть на Корнева. Последний тоже из чувства деликатности старался не смотреть на приятеля и даже проговорил:
— Нет таки порядочный нахал.
XV
Однажды утром Степан таинственно сообщил друзьям, что в степи у Конона Львовича неспокойно. Корнев и Карташев сейчас же, без чаю, верхами уехали в степь, пока Аглаида Васильевна еще спала. Из двенадцати плугов ходило только три, в том числе и Петр, — остальные, выпряженные, беспомощно валялись по бороздам. На стану толпа рабочих всяких сроков угрюмо стояла возле возов и равнодушно смотрела на приближавшихся панычей. Тут же около них был и Конон Львович. Он был на ногах, держал в поводу свою верховую лошадь и с каким-то сконфуженным видом пошел навстречу приехавшим. Карташев почувствовал себя хозяином и озабоченно спросил:
— В чем дело?
— Конон все… — ответил управляющий, разводя руками. — И пища нехороша, и хлеб никуда не годится, и плата мала, — одним словом, забил себе в голову… На вас указывает, что вы ему что-то говорили.
— Мы? — Карташев смущенно оглянулся на Корнева.
— Кажется, ничего не говорили, — ответил Корнев.
— Да ведь это, знаете, народ: ему одного слова довольно, чтоб он себе черт знает что вообразил… Вы лучше всего уезжайте, чтоб еще больше их не дразнить, а я уж сам тут справлюсь…
— Но опасности нет?
— Какая же опасность? Ну, не захотят — пускай идут на все четыре стороны: других возьмем.
— Может быть, действительно провизия нехороша? — угрюмо спросил, поглядывая исподлобья, Корнев.
Конон Львович повернулся и крикнул:
— Андрей, принеси хлеб, сало, пшено.
Немного погодя из табора вышел Андрей, а за ним невдалеке и Конон. Оба шли без шапок. Андрей пришел и подал панычам черный хлеб. Конон Львович отломил, сам попробовал и передал молодым людям.
— Какой же еще хлеб?!
Корнев и Карташев попробовали и сделали неопределенные физиономии: кажется, хорош?
— Хиба ж такой хлиб можно исты? — спросил Конон, впиваясь своими ястребиными глазами в Корнева.
— Хлеб действительно, кажется, как будто…
Корневу очень хотелось поддержать Конона.
— Як тисто, — подсказал Конон, — мокрый.
Конон Львович равнодушно молчал.
— Андрей, ты для меня из дому не захватил хлеба?
— Та взяв.
— Принеси.
Андрей принес.
— Вот этот самый хлеб сегодня к столу Аглаиды Васильевны подадут, — сказал Конон Львович.
— До хлиба ж то що подадут? — спросил Конон, — як не работать, то и тым хлибом жив буде чиловик.
— Ну, ступай, — приказал ему резко Конон Львович.
— О так, — кивнул головой Конон и повернул к табору.
— Работать не будемо, — раздраженно крикнул он уже издали.
— Гусь, — проговорил Конон Львович, мотнув головой. — Уезжайте! Когда увидят, что уехали, поймут, что надеяться не на что. Весь секрет тут в том, что поднялась цена на базаре за работу.
— Так отчего же и не прибавить?
— А понизились бы цены? Они бы не согласились на сбавку.
— Ну, от базара до базара.
— Ну, без людей как раз и останемся.
Корнев и Карташев уехали.
Часа через два явился в усадьбу и Конон Львович. Трое, в том числе и Конон, взяли расчет, остальные стали на работу.
— В сущности, этот крестьянский вопрос какой-то бесконечный, — рассуждал Корнев. — Решить его по существу? идти на компромисс? на каком пределе остановиться?.. Для меня, по крайней мере, нет сомненья, что Конон, по существу, прав. С другой стороны, тоже нет сомнения, что полумерами его не удовлетворишь. С точки зрения порядка, может быть, и надо удалить Конона, но несомненно, что во французском парламенте какой-нибудь крайний левый заседает на своем крайнем стуле и только и знает, что протестует — и ничего: ему принадлежит будущее, правому там какому-нибудь — прошлое, центру — настоящее, всем есть место.
Разговор шел за завтраком, за которым сидел и Конон Львович. Он с любопытством слушал и посматривал на Аглаиду Васильевну.
— Ну, вот и отлично, — отвечала сдержанно Аглаида Васильевна, — это и есть самое главное, и вы теперь видите, как легко вызвать в народе ложные надежды, удовлетворить которые не в вашей власти. Крестьяне — дети… прямолинейны, и в разговоре с ними нужен тот же прием, что с детьми. Иначе вы им дадите в руки оружие, которым они себе же нанесут вред.
— Оружие, в силу вещей, и без того у них в руках: за деньги ли, в аренду ли, так или иначе, земля и труд, то, чем и мы и они кормимся, — у них.
— Это по-вашему…
— По-моему, — торопливо смягчился Корнев, видя, что Аглаида Васильевна начинает уже сердиться, — здесь такое столкновение разных интересов, что пока можно только постигнуть бездну, но решить вопрос…
— На сегодня он решен, — сказала Аглаида Васильевна таким тоном, что Корнев, чтоб не раздражать ее больше, замолчал.
Ночью сгорела только что сметанная скирда.
— Однако! — произнес Корнев и принялся за ногти.
Конона и след простыл. Аглаида Васильевна была сильно взволнована.
— Я тебя серьезно, Тёма, прошу, — сказала она, позвав сына на свою половину, — оставить всякие общения с мужиками: вы можете себе здесь хоть весь мир ногами ставить, но ты видишь уже последствия ваших неосторожных разговоров. Полторы тысячи рублей в этом году дохода уже нет. Эта скирда предназначалась для приданого Зины.
59
Пугало; здесь — повод для раздражения (фр.)