Страница 32 из 180
Но вот и батюшка пришел; Кондратий Трифоныч слышит, как он сморкается и откашливается в передней, и в нетерпении ворчит:
— О, чтоб!.. сморкаться еще выдумал!..
Батюшка — человек маленький, рыхленький; лицо имеет благостное, но вместе с тем и угрожающее, как будто оно говорит: «А вот погоди! скажу я тебе ужо проповедь!» Ходит батюшка, словно лебедь плывет, рукой действует размашисто, говорит размазисто. Нос у него, вследствие внезапного перехода со стужи в тепло, влажен, на усах висят ледяные сосульки.
— Скука, отче! — говорит Кондратий Трифоныч после взаимных приветствий.
— Можно молитвою развлечься! — отвечает батюшка, и при этом лицо его осклабляется.
— Ну вас!
Молчат.
— Сидел-сидел, молчал-молчал, — начинает Конратий Трифоныч, — инда дурость взяла! черт знает чего не передумал! хоть бы ты, что ли, отче, паству-то вразумил!
— Разве предосудительное что заметить изволили? — отвечает батюшка, и лицо его выражает жалость, смешанную с испугом.
— Да что! грубят себе поголовно, да и шабаш!
— Непохвально!
— Просто житья от хамов нет!
— В ком же вы наиболее такое настроение замечать изволили, Кондратий Трифоныч?
— Во всех! От мала до велика — все грубят! Да как еще грубить-то выучились! Ни слова тебе не говорит — а грубит! служит тебе, каналья, стакан воды подает — а грубит!
Батюшка тоскливо помотал головой и крякнул.
— И во многих такое настроение замечаете? — брякнул он, позабыв, что повторяет свой прежний вопрос.
— Да говорят же тебе: во всех! во всех! Ну, слышишь ли ты: во всех! во всех!
Батюшка слегка привскакнул и откинулся назад, как будто обжегся. Опять молчат.
— Что ж это за скука такая! — начинает Кондратий Трифоныч, — закуску, что ли, велеть подать?
— Во благовремении и пища невредительна бывает.
— А не во благовремении как?
Батюшка опять привскакивает и откидывается назад.
— Ну, и сиди не евши: зачем пустяки говоришь! Молчат.
— Не люблю я, когда ты пустяки мелешь! Молчат.
— И кого ты этими пустяками удивить хочешь? Батюшка краснеет, Кондратий Трифоныч тяжко вздыхает и произносит:
— Ох, скука-то, скука-то какая!
— Время неблагопотребное, — рискует батюшка, но тут же обнаруживает беспокойство, потому что Кондратий Трифоныч смотрит на него сурово.
— И откуда ты этаким глупым словам выучился! говорил бы просто: непотребное время! И не надоело тебе язык-то ломать! — строго говорит Кондратий Трифоныч.
Опять водворяется молчание, изредка прерываемое глубокими вздохами Кондратия Трифоныча. Батюшка вынимает платок из кармана и начинает вытирать им между пальцев.
— Что это я все вздыхаю! что это я все вздыхаю! — произносит Кондратий Трифоныч.
— О гресех… — начал было батюшка, но не окончил, а только пискнул.
— Тьфу ты!
Молчат.
— А ты слышал, что Скуракин на днях такого же вот, как ты, попа высек? — спрашивает внезапно Кондратий Трифоныч.
— Сс… стало быть, следствие наряжено?
— Да, брат, тоже вот все говорил: «о гресех» да «благоутробно» — ну, и высек!
Всю эту историю Кондратий Трифоныч сейчас только что выдумал, и никакого попа Скуракин не сек. Но ему так понравилась его выдумка, что он даже повеселел.
— Да, брат, права наши еще не кончились! Вот вздумал высечь — и высек! Ищи на нем!
— Однако, позвольте, Кондратий Трифоныч, осмеливаюсь я думать, что господин Скуракин поступил не по закону!
— Ну! по какому там еще закону! Известно, секут не по закону, а по обычаю!
— Позвольте, Кондратий Трифоныч! я все-таки осмеливаюсь полагать, что господин Скуракин не имел никакого права!
— Высек — и все тут!
— Высечь недолго-с…
— Ну да… и долго, и не долго… а высек!
Батюшка крякнул; он видимо был обижен. Что ж это такое, в самом деле? И с какой стати Кондратий Трифоныч завел такую пустую материю? и не заключают ли слова его фигуры иносказания?
— Стало быть, этак всех высечь можно? — произнес он с видимым волнением.
— Всех!
— Стало быть, и… — Батюшка не договорил.
— Стало быть, и…
Батюшка обиделся окончательно. Мало-помалу он так разревновался, что даже встал и начал прощаться.
— Уж я, Кондратий Трифоныч, лучше в другой раз приду, когда улучится более благоприятная минута, — сказал он.
— Ну, да постой! куда ты! это ведь я пошутил!
— Неблагообразно шутить изволите!
— Фу, черт! опять ты с своим благоутробием! да говорят тебе: пошутил!
— Нет, Кондратий Трифоныч!
— Слышь, говорят: пошутил!
— Нет-с, Кондратий Трифоныч!
— Ну, и ступай! ну, и пропадай! Только ты у меня смотри: ни всенощных, ни молебнов… ни-ни!
— И не надо-с! собственную же свою душу не соблюдете!
Батюшка ушел, в передней опять послышалось откашливание и сморкание; Кондратий Трифоныч опять почувствовал прилив тоски.
— Эй! воротить его! — крикнул он.
Ванька побежал, но воротился с ответом, что батюшка не идет.
— Сказать ему, что я умираю! Батюшка воротился, но стал у самой двери.
— Что вам, сударь, угодно? — спросил он с достоинством.
— Да садись же ты!
— Нет-с, и дома посижу!
— Ну, да полно! благопрости ты меня! поблагобеседуй ты со мной! Ну, видишь?
Батюшка колебался.
— А не то, давай почавкаем что-нибудь! А если и это не нравится, так поблаготрапезуем!
Батюшка плавными шагами приблизился к стулу и сел. Но он все-таки еще не совсем оправился, потому что опять вынул из кармана платок и начал вытирать им между пальцев.
Приносят водку; Кондратий Трифоныч наливает рюмку и подносит батюшке; но в ту минуту, когда батюшка уж почти касается рукою рюмки, Кондратий Трифоныч делает быстрый маневр и мгновенно выпивает водку сам. Батюшка крякает и опять косится на шапку. Однако на этот раз все устраивается благополучно.
— Я думаю на будущий год молотилку выписать! — говорит Кондратий Трифоныч, а сам в то же время думает: «Кукиш с маслом! на какие-то деньги ты выпишешь!»
— Это полезно, — отвечает батюшка, — и крестьяне от вас позаняться могут.
— Я и сеноворошилку куплю, — упорствует Кондратий Трифоныч, — да вот еще сеялка такая есть…
— Сс… — произносит батюшка.
Молчат. Выпили по другой.
— У меня имение хорошее! — говорит Кондратий Трифоныч.
Батюшка, неизвестно с чего, вдруг распростирает руки, как будто хочет обнять необъятное.
— Ну да! Это надо сказать правду, что хорошее! нужно только руки приложить! — продолжает Кондратий Трифоныч, — вот я с будущего года молоко в Москву возить стану!
— Экипажцы, стало быть, такие сделаете?
— Ну да! Положим, например, что корова дает… ну, хоть ведро в день!
Батюшка крякает и откидывается назад.
— Ну да… ну, хоть ведро в день! положим, хоть по восьми гривен за ведро… сколько это будет?
Кондратий Трифоныч задумывается и в рассеянности выпивает третью рюмку. Батюшка съедает грибок.
— Одного торфу сколько у меня! — вдруг восклицает Кондратий Трифоныч.
— Стало быть, торфом торговать будете? — спрашивает батюшка и, приложив руку к сердцу (дабы не распахнулась ряска), крадется к столу, чтоб отрезать кусочек ветчинки.
— Всем буду торговать! и молоком буду торговать! и торф буду продавать! и ягоды в Москву буду возить! Нонче, брат, глядеть-то нечего! нонче, брат, дворянскую-то спесь надо побоку!
— Сс… — удивляется батюшка, — стало быть, изволите находить, что непредосудительно?
Вместо ответа Кондратий Трифоныч выпивает четвертую и в то же время указывает на графин батюшке, который немедленно следует его примеру.
— А позвольте узнать, — спрашивает батюшка, — как же теперь купцы, мещане… стало быть, им возбранено будет торговать?
— А мне что за дело!
— Стало быть, этого уж не будет, чтоб всякому, то есть, званию предел был положен?
— Не будет! а что?
— Ничего-с; конечно, по Писанию, оно не то чтоб… потому, есть купующие, есть и куплю деющие, есть возделывающие землю, есть и поядающие…