Страница 52 из 142
Внук Рокоссовского Константин Вильевич уверенно опровергает версию о романе с Серовой:
«Единственный шофер Рокоссовского, который безотлучно находился при генерале с начала войны и был при нем в госпитале, — Сергей Иванович Мозжухин, — утверждает, что никогда не привозил Серову к Рокоссовскому. Он рассказал мне другую историю: в день знакомства Серова пригласила Рокоссовского в Большой театр, разумеется, когда он пойдет на поправку. Деду это было приятно, что греха таить, все-таки известная актриса! И спустя какое-то время они туда действительно поехали. В театр они зашли вдвоем с водителем со служебного входа, нашли указанную в пропуске ложу. Серова села рядом с Рокоссовским. На неожиданную пару, разумеется, смотрел весь зал, и генералу было неудобно под пристальными взглядами театральной элиты. Кончился спектакль. Из театра Рокоссовский вышел вместе с Сергеем Ивановичем. Сел в машину и вернулся в госпиталь. И пошли по Москве слухи…
Светлана Павловна Казакова, вдова маршала артиллерии Казакова, который был в 1942 году командующим артиллерией 16-й армии и одновременно — лучшим другом дедушки, — рассказывала: актриса как-то приехала в госпиталь еще один раз. Это было в начале мая, и бабушка уже была в Москве. Серову к генералу не пустили. Одно дело актриса, которая участвует в концерте, другое — посетитель. Ее не ждут. Она попросила разрешения поговорить с его женой. Юлия Петровна вышла. Серова призналась, что питает симпатию к генералу. Бабушка искренне посоветовала ей выбросить это из головы. Все понятно — герой, романтика, но в жизни все прозаичнее…
В нашем семейном архиве сохранилась справка из госпиталя о том, что 22 мая 1942 года он был выписан. В послужном списке маршала, в приказах и архивных документах значится, что 25 мая он прибыл на фронт. Этого же числа он пишет в письме жене и дочери: „Милые и дорогие мои Люлю и Адуся! Прибыл на место благополучно. Чувствую себя хорошо. Тоскую безумно. Как-то становится больно, что обстоятельства не позволили мне провести с вами более продолжительное время…“ И это, кстати, подтверждает, что несколько дней перед фронтом он провел не у актрисы, а в новой квартире с женой и дочерью. Он не видел их почти год, с 22 июня 1941, когда во главе 9-го мехкорпуса выступил в боевой поход…
Мама рассказывала мне, что маршал, по его же собственным словам, не питал большой симпатии к Валентине Серовой. Их встреча не произвела на него впечатления. И он сначала не понял, что ту галантность, которой Рокоссовский был известен, актриса истолковала по-своему. Думаю, что прозрел он только тогда, когда кто-то из знакомых пересказал слух о его романе с Серовой. Он сразу сел за перо. Написал жене, чтобы держалась, не переживала: „Я знаю, что тебе будет трудно, так как всяких слухов и сплетен не оберешься. Причиной этому является то обстоятельство, что многим стало просто лестно связать мое имя с собой. Отметай все эти слухи и болтовню, как сор“. Это было спустя две недели после возвращения на фронт…
По рассказам деда, Серова действительно писала ему письма, один раз приезжала с артистами в его войска. Тогда она настаивала на отдельном выступлении со своей бригадой в штабе фронта. Шел 43-й год, обстановка была напряженная, и он отказал. Да и на фронт артистов пустили только потому, что генерал понимал: людям нужно хоть на мгновение отвлечься от войны, и лишить солдат небольшого концерта, да еще и с участием той, которая „умела ждать, как никто другой“, он не мог. В качестве командующего Рокоссовский был предельно гостеприимен, и только».
Константин Вильевич опровергает и еще одну легенду, связанную с отношениями Серовой и Рокоссовского: «Еще одна ошибка, которая часто встречалась мне в разных СМИ — это романтическая история о том, как в 1949 году перед отъездом маршала Рокоссовского в Польшу в качестве министра обороны актер Павел Шпрингфельд видел его под окнами у Серовой (об этом Шпрингфельд рассказывал актрисе Инне Макаровой. — Б. С.). Причем Серова якобы поспорила, что в пять часов там будет стоять военный, которого Павел узнает. То есть это был не единичный случай. Если внимательно прочитать биографию маршала, то становится ясно, что Павел Шпрингфельд что-то перепутал. Дело в том, что с июня 1945 года до своего назначения министром обороны Польши маршал командовал Северной группой войск, которая размешалась на территории Польской Народной Республики. И пафосный отъезд в сорок девятом в Польшу на самом деле был элементарным переездом из Легницы в Варшаву. То есть стоять под окнами у Серовой маршал мог бы только в том случае, если бы она проживала в польском городе Легница. Так же можно развенчать и другие мифы».
Тут стоит оговориться. Перед назначением министром обороны Польши Рокоссовский наверняка встречался со Сталиным в Москве (об этом, как мы увидим дальше, сообщает генерал П. И. Батов), так что стоять под окнами Серовой, в принципе, мог. Но не исключено, что у Шпрингфельда (или у Макаровой) за давностью лет произошла аберрация памяти и в действительности имелся в виду приезд Рокоссовского в Москву в июне 1945-го для участия в Параде Победы и последующий отъезд в Польшу.
По словам К. В. Рокоссовского, «дед очень уважительно относился к Симонову, любил его стихи. Книги поэта с дарственными надписями занимали почетное место в книжном шкафу в его кабинете. Они много раз встречались на фронте. После возвращения деда из Польши Симонов часто приглашал его на встречи с фронтовиками. О поэте дед всегда отзывался с уважением и питал к нему искреннюю симпатию. Это уже и я помню. И, насколько мне известно, Симонов тоже хорошо относился к деду. Не думаю, что, если бы роман с Серовой был реальностью, Рокоссовский нашел бы в себе силы общаться с ее мужем. Он был очень стеснительным человеком, ему все было „нехорошо“, „неудобно“. И в такой неловкой ситуации я не могу его представить».
А вот что пишет по поводу отношений Серовой и Симонова театровед Виталий Вульф: «Однажды в одном из госпиталей, где на излечении находился высший комсостав, ее попросили выступить в отдельной палате. Она пришла туда — и увидела бледное, исхудавшее, умное, красивое лицо, и на нем — огромные синие глаза, в которых было нетерпеливое и напряженное ожидание. Это был маршал Константин Рокоссовский. Они долго разговаривали, и когда Серова вернулась домой, она тут же заявила Симонову, что влюбилась. Насколько близки были Серова и Рокоссовский, никому не известно. Она никогда никому не говорила о своей любви. Только в 1968 году, услышав по радио о смерти Рокоссовского, она рассказала своей дочери, Марии Кирилловне, об их коротком романе. В детали она не вдавалась…»
Подводя итог всему, что нам известно о взаимоотношениях Константина Рокоссовского и Валентины Серовой, можно заключить, что наиболее правдоподобной выглядит версия потомков Рокоссовского. И она единственная подкреплена хоть какими-то документами.
Мы уже убедились, что к моменту своего ранения Константин Константинович не только прекрасно знал, что его семья жива и невредима, но даже установил с ней переписку. В первые недели после ранения, когда его состояние было тяжелым, Рокоссовскому, разумеется, было не до романов. А потом за ним в госпитале постоянно ухаживала приехавшая в Москву жена, а из госпиталя он почти никуда не уходил. После выздоровления будущий маршал оставался в Москве всего три дня. В эти дни он, скорее всего, и встретился с Серовой в театре, но ночевал он точно не у нее, а вместе с семьей в квартире на улице Горького. Для романа с Серовой у Рокоссовского просто не остается ни времени, ни пространства.
Скорее всего, роман полководца и актрисы был чисто платоническим. И, вполне возможно, односторонним: Серова любила, а Рокоссовский — нет. Конечно, мы очень мало знаем о личной жизни маршала. Но все, что мы знаем, свидетельствует о его скромности и даже застенчивости. На ловеласа он никак не походил. Законной жены в тылу и походно-полевой жены, как тогда говорили, на фронте ему было даже слишком много. Он чувствовал свою вину перед обеими и вряд ли бы рискнул заводить еще один роман. Если Константин Константинович нравился многим женщинам, это совсем не значит, что многие женщины нравились ему.