Страница 3 из 24
— Нормально! — прорычала Мария, цитируя вычеркнутую из списка подругу. — Очень нормально!!!
Ярость затмила предупреждение звезд, а ведь те верно вещали, что лучше в этот день посидеть дома и не рыпаться. Именно из-за них она не пошла загорать с мужем, но потом от скуки решила сходить к подруге, черти бы ее взяли!
При воспоминании о супруге Мария зашипела взбесившейся кошкой и ускорила галоп. Случайный прохожий шарахнулся в сторону.
— Этот урод там отдыхает! — забормотала она себе под нос. — Развалился в тени! под кустом! и попивает холодное пиво! Если снова надерется, сволочь, вышвырну с балкона!..
С этой мечтой Саньковская влетела в сырую прохладу подъезда. Каблуки простучали по лестнице на третий этаж копытами рысака, которому еще далеко до живодерни. Зазвенели ключи, дверь скрипнула и отворилась. В то же мгновение ее ноздри расширились, фиолетовые глаза обернулись драконами и полыхнули жутким пламенем.
— О, эта вонь! Снова!
Аллергия супруги на перегар была проклятием как для Семена, так и для его приятелей, но любящему сердцу он приказать в свое время не смог. В данный же момент эта напасть вообще не имела для него принципиального значения. Его тело лежало на диване в том же положении, в каком было оставлено верным Димкой. Ноги в перепачканных глиной ботинках бросались в глаза, как вспышки электросварки.
Итак, тело лежало и даже слегка похрапывало, не подозревая, что тихий час подошел к концу. Злобное сопение женщины трудно спутать с затишьем перед бурей, но, тем не менее, так оно и было. Приближался ураган с традиционным женским именем Мария. Такова уж странная привычка синоптиков, из чего следует, что и у них есть жены, тещи и прочие составляющие семейной жизни.
— Семен! — пронесся первым шквалом крик.
И жалобно звякнули стекла. И нежнейшим малиновым звоном дал о себе знать богемский хрусталь, любовно выставленный в чешской стенке.
— Семеннн!!
И полетел в открытую балконную дверь правый ботинок. И хрустнул хлипкий польский стул, на который жена свалилась, не удержав равновесия при попытке стащить бесчувственное тело с дивана, укрытого тончайшим турецким покрывалом.
— Семенннннн!!! — одно эхо рыка супруги заставило бы любого здравомыслящего капитана крепко-накрепко принайтовить себя к грот-мачте и тихо молиться, чтобы та не сломалась.
Безответственное же тело шлепнулось на пол и лишь тогда открыло мутные очи. Тусклым взором оно обвело комнату, крякнуло и вскинуло руку.
— Что?!! — окончательно взбесилась верная половина. — Глазки мне строить?!
Рука требовательно закачалась, игриво шевеля пальцами. Во всяком случае, именно так Мария расшифровала странные жесты. Нервное переутомление — тот еще дешифровальщик!
Железный обруч стиснул горло. От накатившего бешенства она не могла произнести ни слова. Подобную стадию непогоды бывалые морские волки называют «глазом урагана». Вокруг буря, а в самом центре — тишь да гладь. Однако минутное молчание было таким же обманчивым, как и спокойствие в центре урагана.
— Ааааааа!!! — прорвался наконец воздух из легких. — Хочешь, чтобы тебе ручку подали?!! Уронили бедного мальчика на пол, и он начал валяться!!! Несчастненький ты мой, а по ребрышкам?!! Как оно? Я ведь тебя предупреждала!!!
Операция эта, производимая остроносой туфлей, была весьма болезненна. Тело Семена изогнулось в немыслимом мостике и неуклюжим пауком забегало по квартире, пытаясь увернуться от карающей туфли и переворачивая мебель.
— Ага! Так ты, оказывается, еще и гимнаст?! — еще пуще разбуянилась стихия.
Она бушевала и бушевала, круша ребра несчастной жертвы. Звон стекла слился в одно сплошное дребезжание. Прошло не менее двадцати минут до того момента, когда муж пулей вылетел из подъезда и забился в густые заросли кустарника, спугнув кота.
Мария, успокоившись, так и не смогла понять, почему благоверный все время двигался в скорченном виде. Ранее за ним ничего подобного не замечалось.
Пришло время, и Семен очнулся.
И жутко удивился. У него еще никогда не было такого похмелья. Такого сказочного похмелья. Если быть точным, то сейчас этого самого похмелья не было вовсе.
Тело как будто плавало в невесомости. Голова была ясной, как никогда.
— Ах, — потянулся он, не открывая глаз, — приятно чувствовать себя человеком.
И открыл глаза.
И удивился пуще прежнего. Его окружал зеленоватый полумрак.
«Хм, вечер уже… Сколько же это я проспал? — Саньковский автоматически поднял к глазам левую руку, где носил часы, и увидел щупальце. И тупо изумился. — Неужели я приволок эту гадость домой?»
Он сделал отбрасывающее движение и снова поискал взглядом часы. И опять наткнулся на щупальце. После еще одной попытки избавиться от конечности, с ней опять не произошло никаких кардинальных изменений. Вторая рука тоже оказалась щупальцем. Оно было, словно язвами, покрыто розовыми присосками…
И ноги! Они ничем не отличались от рук!!!
Было от чего запаниковать. Обманчиво-мягкое похмелье превращалось в жуткий кошмар. У него не было ни рук, ни ног. Сплошь одни щупальца. Даже больше, чем нужно. Спрашивается, как ему теперь узнать время?..
Страшная догадка обожгла мозг. Он утонул, и душа переселилась в проклятого, мерзкого, отвратительного осьминога! Теперь всю жизнь придется влачить существование в теле кошмарной студенистой твари!!! Зачем он, идиот, к нему полез? И ведь экологи предупреждали, что Природа насилия над собой не прощает! Интересно, сколько живут осьминоги?..
Боже, какой дурацкий вопрос! Ведь это сон… Всего лишь сон! Во сне умереть невозможно. Вернее, никому не может присниться собственная смерть, а уж тем паче — жизнь после нее! Во сне нужно стремиться к свету…
Семен немного успокоился и начал делать членами плавные движения. Полумрак постепенно рассеивался. Вода или что бы это ни было становилась прозрачнее.
«Сон какой-то слишком реальный…» — подумал Саньковский, когда в глаза ударил яркий свет заходящего Солнца.
Моргнув, он огляделся. И ужас окончательного понимания истины начал сжимать холодными, прямо-таки ледяными клещами сердце. Или то, что было сейчас его сердцем.
Перед ним на волнах раскачивалась бутылка. Та самая, которую он давным-давно, еще в первой жизни бросил в речку. Она дождалась его воскрешения…
Потеряв сознание, Семен снова ушел под воду. Очнувшись на дне речном, он едва не заплакал. Черт, ведь никто и никогда не говорил ему: «Не пей, Сеня, осьминогом станешь…» При воспоминании о прошлом защемило в бессмертной душе.
Саньковский снова всплыл. На берегу, где довелось скончаться, не было даже козла. Однако Семен рискнул выбраться из воды только тогда, когда Солнце спряталось за горизонт. Выбрасывая перед собой непривычные конечности, он некоторое время растерянно ползал по траве. Затем поднатужился и начал передвигаться, пытаясь шагать на упругих щупальцах. Чужое тело немилосердно шаталось из стороны в сторону. Ногоруки разъезжались куда хотели и стремились жить своей жизнью, клюв же пахал землю. Ему хотелось плакать и каяться, но даже козлу в его положении было бы ясно, что уже слишком поздно…
С этими мыслями Саньковский снова отключился.
Понедельник, 23 мая 1988 года
Холод. Собачий холод и темная мгла. Так восприняли рецепторы нового тела условия внешней и чужой среды. Семен знал, что это ночь, и дрожал в образе осьминога.
«А говорят, что все земноводные твари — хладнокровные… Или холоднокровные? Один черт, разница небольшая. Будь я хладнокровным человеком, то можно было бы сказать, что у меня зуб на зуб не попадает», — размышлял он, стараясь подавить черный страх, который время от времени глистой-удавом стискивал внутренности. Еще Семен пытался утешиться мыслью, что в случае примерного поведения ему скостят срок пребывания среди земноводных и в следующей жизни снова сделают человеком…