Страница 18 из 42
Слава Марксу! — возликовал Ильич. Есть еще стойкие товарищи. Радио хрюкнуло и из него раздался трубный, как у морского льва в период спаривания, голос товарища Зюганова. Он был настроен решительно:
— Если власть допустит такое кощунственное действие, мы организуем по всей стране акции неповиновения и не допустим этой свистопляски.
— Правильно, товарищ! — мысленно взмычал Ильич. И не стесняйтесь в средствах! Прочь интеллигентскую щепетильность! Тело Ленина в опасности!!! Товарища ВЦИОМА повесить! Причем публично, чтоб народ видел. Остальных — к стенке. Расстрелять как бешеных собак.
От фантомного сердца немного отлегло. И тут же снова навалилось.
— Сначала власти отменили 7 ноября, — гундосил неведомый Зюганов. — Потом срезали серп и молот с нашего знамени. Теперь из похорон Деникина решили устроить раскопки на Красной площади…
Ильич понял что сходит с ума. Все это не укладывалось в голове. Куда делся серп и молот, символ нерушимого союза рабочих и крестьян? И, наконец, какие похороны Деникина? Он что, все это время был жив?!!
— Слово предоставляется внучатой племяннице вождя мирового пролетариата Ольге Ульяновой, — бодро возвестило радио.
— Родная кровинка! — ласково подумал Ильич. Уж она не выдаст.
— Я полагаю, что идея перезахоронения в корне неверна, — не подвела кровинка. — Ленин и так захоронен по-христиански, поскольку находится в склепе, расположенном в трех метрах под землей.
Так их, племяша! Бей врага его же оружием. В землю меня! А вот это видели?! И Ленин попытался правой скрюченной рукой свернуть фигу ненавистному товарищу ВЦИОМУ. Но тут же весь обратился в слух, потому что голос диктора ощутимо потеплел и он предоставил слово главе Российской Федерации Владимиру Путину. Кто таков?
— Я категорически против — голос у Путина оказался сосредоточенный, бойкий — захоронения тела Владимира Ленина. У нас страна жила в условиях монопольной власти КПСС 70 лет. Это время жизни целого поколения. Многие люди связывают с именем Ленина свою жизнь. Для них захоронение Ленина будет означать, что они поклонялись ложным ценностям, что они ставили перед собой ложные задачи, и что их жизнь прожита зря.
— Спасибо, тезка, утешил старика, — мысленно поблагодарил Ильич. — Сразу видно — толковый товарищ. Мыслит здраво. Говорит быстро. Действует, надо полагать, так же. Вероятно, из чекистов? Нет, рано впадать в панику, рано. Хотя — а ну как все же вынесут… Вон Коба тоже не верил. И что, где он теперь?! В земле.
Он и не заметил, как уборщица закончила уборку и принялась приводить себя в порядок. Однако даже лифчик, весьма откровенно возвращенный ею на место, не вызвал у Ильича никаких позывов. Было не до баб. Голова его пухла от мыслей, что делать и с чего начать, чтобы добраться до виноватого во всем товарища Вциома.
Подхватив ведро, Маруся пошла к двери, загородив проем своими пышными формами, позвенела ключами и, наконец, щелкнула выключателем. Траурный зал погрузился во тьму. Лежа в этой по-домашнему привычной тишине, Ильич пытался представить, что происходит за стенами мавзолея. Заявления Хуфу, предложение Коли Шайбы, наставления Пирогова, — все это казалось призрачным, совершенно нереальным. Когда кремлевские куранты на площади пробили полночь, Ленин устало смежил набрякшие фрамальдегидом веки — и вдруг провалился в глубокий, настоящий, подлинный сон.
Глава 16. Последний халдей Вавилона
Ему снилась Надя. В Горках. Она сидела в кресле-качалке: толстая, седая, похожая на грозовую тучу, в платье мышиного цвета, но с пионерским галстуком на шее и томиком «Истории краткого курса ВКП(б)» на укутанных теплым пледом коленях. Смотрела на Ильича укоризненно из-под тяжелых, как у ящерицы, век и молчала, не выказывая ни малейшего намерения встать навстречу. Но когда он, уязвленный таким странным поведением жены, закричал: «Надюша, это я, я! Иди же ко мне!», Крупская лишь вскинула руку в пионерском салюте и принялась раскачиваться в кресле, весело болтая ногами-колодами. Быстрее, быстрее, быстрее, — пока кресло вместе с ней не превратилось в смазанный вихрь в виде гигантского веретена, который начал засасывать в себя ближайщие вещи, сорвал и утащил с головы Ильича кепку, а затем взялся и за него самого. Ленин сопротивлялся как мог, с ужасом понимая, что проигрывает вихрю, делая шаг вперед, два шага назад. Вот непреодолимая сила уже сбила его с ног, вот поволокла к себе по полу, на котором почему-то росли пучки травы. Ильич пытался зацепиться за них — безуспешно. И в тот самый момент, когда ноги Ленина уже засосало в бездну, а руки еще пытались вцепиться в пустоту, в самой глубине его пустой черепной коробки прозвучало: «Эх, Вовчик, Вовчик, и дернул же тебя черт реорганизовать Рабкрин…»
— Вовчик, Вовчик… Да очнись ты! — Ильич вздрогнул, открыл глаза, и с облегчением вынырнул из липкого кошмара. Над ним, склонившись к самому лицу, стоял Шайба и жарко шептал, — Вставай, дело есть. Жду в коридоре.
Сообразив, наконец, на каком он свете, Ильич утер лоб, покрывшийся от пережитого кошмара тягучей испариной, и с натугой вылез из саркофага. Немного постоял, привыкая, словно моряк после качки, к вертикальному состоянию, затем проследовал за Шайбой в коридор.
— Давай за мной, тока тихо, — обронил тот.
Довольно долго они шли в кромешной темноте, в которой уголовный, однако, ориентировался прекрасно. Дойдя до какой-то ему одному ему понятной приметы, Шайба скомандовал стоять. Памятуя о коварных ловушках пирамиды, Ильич беспрекословно замер. Шайба погремел коробком, чиркнул спичкой и осветил стену, иссеченую барельефами и египетскими символами. «Где-то тут, — шаря рукой по стене, бормотал он. — Ага, есть!» Он вдавил чуть выдававшуюся из камня морду шакалоподобного Анубиса, и одна из плит с легким скрежетом ушла в пол, открыв узкий лаз. «Давай вперед, быстро…» Ильич встал на колени и, царапнув лысиной о низкий свод, послушно пополз. Шайба, кряхтя, двинулся за ним, не забыв предварительно дернуть за собой торчащий из стены бронзовый рычаг, отчего многотонная плита мигом встала на место.
«Шевели мослами, тут недалеко, — пыхтел он в спину Ильичу. — Метров десять прямо, потом налево, вниз и опять прямо» Ильич выполнил инструкцию, заметив, что лаз постепенно расширяется. Впереди забрезжил неровный свет. «Туда!» Он пополз еще расторопней и почти что ввалился в небольшую, практически пустую — ни статуй, ни каноп, ни саркофагов — погребальную камеру, посреди которой их ожидал, горделиво выпрямившись, маленький высохший человечек.
Ленин уставился на него во все глаза — благо выглядел человечек диковинно. Просторный, до полу, хитон расшит сверкающими звездами. На голове у хозяина камеры красовался высоченный остроконечный колпак, а в руке он сжимал увесистый посох, украшенный сверху золотым яблоком. Похожие костюмы мастерили дети в семье Ульяновых для живых картин, когда собирались представлять старинных звездочетов.
— Принимай гостей, Ассириец! — хохотнул Шайба, отряхивая с коленей желтую пыль. — Ну и глубоко же ты залег на дно. Насилу доползли в твою берлогу.
— Здравствуйте, товарищ Ассириец — поздоровался и Ильич.
— Табия, — ответил тот, огладив рукой бороду, смахивающую на новенький каракулевый воротник и совершенно не вязавшуюся с его сморщенным личиком. — Называй меня Табия.
Выговор у него был какой-то необычный.
— И чем тебе погоняло не нравится? Нормальный кликон — Ассириец. По мне, так Халдей звучит еще хуже, — возмутился Шайба.
— Табия, — упрямо повторил незнакомец.
— Ну и хер с тобой, пускай будет Табия, — миролюбиво сказал Шайба и сел на корточки, привалившись спиной к стене.
— А отчество ваше позвольте узнать? — вежливо поинтересовался Ильич, давая понять, что ему, в отличие от уголовного, не чужд политес.
Приложив руку к груди, Ассириец отчетливо произнес: «Таб-Цили-Мардук, сын Набу-аплу-иддина, потомка Син-или». Ильич смешался. Сходу запомнить было непросто.