Страница 28 из 116
В январе-феврале 1800 г. Павел еще колебался. В самом конце 1799 г. в Петербург прибыл уже известный нам своими приключениями в Польше генерал Дюмурье. Теперь он был официальным представителем Луи XVIII. Но царь тянул с аудиенцией. Дюмурье, потеряв надежду на личную встречу с императором, в письмах к нему изложил свои проекты и планы: «Британский кабинет хочет, безусловно, так же, как и Ваше императорское величество, восстановления на троне Франции дома Бурбонов и скорейшего окончания этой кровавой и дорогостоящей войны»[80].
Но вот колебания императора закончились. 29 февраля 1800 г. Ростопчин прислал Дюмурье краткое письмо, извещавшее, что по повелению императора генералу препровождается тысяча дукатов в возмещение расходов на поездку из Петербурга в его страну.
Академик А.З. Манфред писал: «Нетрудно сопоставить даты. 1(12) февраля Павел I формально потребовал от английского правительства отозвать Уитворта. 16 (27) марта того же года генералиссимусу Суворову было официально предписано приостановить всякие военные действия против Франции. Распоряжение Павла I от 29 февраля о выдаче тысячи дукатов Дюмурье на обратный путь из Петербурга приходится между этими датами, это все звенья одной цепи. После длительных колебаний Павел I пришел к заключению, что государственные, стратегические интересы России должны быть поставлены выше отвлеченных принципов легитимизма. Практически это означало, что русское правительство было готово идти на переговоры с Францией»[81].
В мае 1800 г. Бонапарт вновь повел своих солдат в Италию. 14 июня Наполеон у деревушки Маренго наголову разгромил превосходящие силы австрийского генерала Меласа. Милан вновь, как и три года назад, радостно встречал французов. Впрочем, миланцами столь же радостно был встречен Суворов. Северная Италия снова была под контролем Французской республики.
Через месяц после Маренго (7 (19) июля 1800 г.) министр иностранных дел Талейран направил графу Панину послание, написанное с присущим ему мастерством и одобренное Бонапартом. В послании говорилось: «Граф, Первый консул Французской республики знал все обстоятельства похода, который предшествовал его возвращению в Европу. Он знает, что англичане и австрийцы обязаны всеми своими успехами содействию русских войск».
Советский историк А.З. Манфред дал блестящую оценку этому посланию: «Все было в нем тонко рассчитано: и неназойливое напоминание о том, что Бонапарт не участвовал в минувшей войне, и стрелы, как бы мимоходом направленные в Англию и Австрию, и дань уважения, принесенная русским "храбрым войскам". За этим вступлением следовало немногословное, продиктованное рыцарскими чувствами к храбрым противникам предложение безвозмездно и без всяких условий возвратить всех русских пленных, числом около шести тысяч, на родину в новом обмундировании, с новым оружием, со своими знаменами и со всеми воинскими почестями.
Над этим посланием трудились два лучших дипломата Европы, и трудно было придумать более эффективный первый ход в начинавшейся сложной дипломатической игре. Даже то, что послание было адресовано Панину — самому непримиримому врагу республиканской Франции (в Париже этого не могли не знать), и то казалось удачной дебютной находкой, как свидетельство беспристрастности и строгой корректности корреспондентов.
За первым ходом последовал второй — столь же сильный. Талейран опять же Никите Панину от имени Первого консула писал о решимости французов оборонять Мальту от осаждавших остров англичан. Так незаметно вводилась в переговоры чрезвычайно важная тема общности интересов двух держав. Это антианглийское острие направленности французской дипломатии было, несомненно, сильным средством в политике, сближавшей обе державы. Ни шпага папы Льва X, дарованная мальтийскому гроссмейстеру и преподнесенная Первым консулом российскому императору, ни комплименты и любезности, с итальянской непринужденностью, как бы сами собой срывавшиеся с уст или из-под пера прославленного французского полководца, — ни одно из этих средств обольщения, на которые был такой мастер Бонапарт, не достигли бы цели, если бы обе державы в тот момент не объединяла общность интересов.
Предложение о возвращении пленных было принято в Петербурге с большим удовлетворением. В нем справедливо увидели не столько рыцарский жест, сколько желание достичь двустороннего соглашения»[82].
Между тем 5 сентября 1800 г. французский генерал Вобуа после двадцатимесячной блокады Мальты был вынужден капитулировать перед англичанами. Капитуляция была почетной, и французский гарнизон немедленно переправили английскими кораблями во Францию.
Когда до Петербурга дошла весть о падении Мальты, граф Растопчин немедленно потребовал от Лондона согласия на высадку в столице Мальты Валетте русского корпуса. Лондон не ответил. 22 ноября Павел приказал наложить секвестр на английские товары в русских лавках и магазинах, остановить долговые платежи англичанам, назначить комиссаров для ликвидации долговых расчетом между русскими и английскими купцами.
В декабре 1800 г. Россия подписала вместе с Пруссией, Швецией и Данией договоры, возобновлявшие в более широких размерах систему вооруженного нейтралитета 1780 года.
В ответ англичане пошли на примитивную хитрость. В январе 1800 г. английский посол во Флоренции посетил русского посланника, графа Моцениго и заявил, что Англия не имеет никаких видов на остров Корсику и что, по его мнению, «завоевание Корсики имело бы большое значение для его императорского величества».
Каково! Не только согласие России на замену Мальты Корсикой, но и сам факт переговоров взбесил бы Первого консула — корсиканца.
Но Павел не пошел на столь грубо сработанную провокацию. 18 (30) декабря 1800 г. русский император написал Бонапарту: «Господин Первый Консул. Те, кому Бог вручил власть управлять народами, должны думать и заботиться об их благе». Тут не грех опять процитировать Манфреда: «Сам факт обращения к Бонапарту как главе государства и форма обращения были сенсационными. Они означали признание де-факто и в значительной мере и де-юре власти того, кто еще вчера был заклеймен как "узурпатор". То было полное попрание принципов легитимизма. Более того, в условиях формально не прекращенной войны прямая переписка глав двух государств означала фактическое установление мирных отношений между обеими державами.
В первом письме Павла содержалась та знаменитая фраза, которая потом так часто повторялась: "Я не говорю и не хочу пререкаться ни о правах человека, ни о принципах различных правительств, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается"»[83].
Примерно в октябре 1800 г. граф Растопчин подал императору довольно смелую записку. Я приведу лишь выдержки из нее: «Франция в самом изнеможении своем похваляется в виде завоевательницы обширных земель и законодательницы в Европе. Нынешний повелитель сей державы слишком самолюбив, слишком счастлив в своих предприятиях и неограничен в славе, чтобы не желать мира. Он употребит покой внутренний на приготовления военные против Англии, которая своей завистью, пронырством и богатством была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции...
Во время французского вооружения Англия вооружила попеременно угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции...»
Замечание Павла: «И нас, грешных!»
«Чтоб овладеть торговлею целого света, дерзнула завладеть Египтом и Мальтой. Россия как положением своим, так равно и неистощимою силою есть и должна быть первая держава мира... Бонапарт старается всячески снискать наше благорасположение...»
Замечание Павла: «И может успеть».
«Но при общем замирении... за исключением Австрии, все сии три державы кончат войну со значительными выгодами. Россия же останется ни при чем, потеряв 23 000 человек. Ваше Императорское Величество дали неоспоримое право истории сказать некогда грядущим векам: "Павел I, вступая в войну без причины, также и отошел от оной, не достигнув до цели своей, и все силы его обращены были в ничто от недостатка упорства в предпринимаемом..."»
80
АВПР. Сношения с Францией, 43/1338, IX, 1800. Л. 10.
81
Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1973. С. 351.
82
Там же. С. 352-353.
83
Там же. С. 359-360.