Страница 81 из 125
Граф Ростопчин прославился своей экстравагантностью; его нередко называли «чудаком». Во время войны 1812 года он являлся Московским губернатором и руководил эвакуацией города и организацией сопротивления. Он лично рисовал карикатуры на Наполеона и на французов, а одним своим действием привлёк особое внимание Наполеона. Когда по пути к Москве французы заняли поместье «Вороново», принадлежавшее Ростопчину, то нашли его опустевшим и сгоревшим, а на столбе висела составленная на прекрасном французском языке афиша, гласившая; «В течение восьми лет я украшал эту древнюю землю, жил здесь счастливо в лоне семьи. Жители этой деревни 1720 душ, покидают её при вашем приближении, а я поджигаю мой дом, дабы он не был запятнан вашим присутствием, французы, я оставил вам два моих дома в Москве с обстановкой стоимостью в полмиллиона рублей, здесь вы найдёте только пепел».
«Император французов» чрезвычайно развеселился, когда ему принесли эту афишу. Уму непостижимо: хозяину самому уничтожать собственное имущество! На такое способны только эти русские, имеющие извращенные представления обо всём. В качестве образца «русской дикости» Наполеон распорядился отправить афишу в Париж для всеобщего обозрения. Как вспоминал приближённый к Наполеону генерал и дипломат Арман де Коленкур (1773–1827), эффект получился обратный ожидаемому. «Афиша произвела глубокое впечатление на всех мыслящих людей… она встретила больше одобрения, чем критики»…
Ростопчин обладал двумя качествами, чрезвычайно ценимыми Павлом Первым. Во-первых, ои никогда «не брал» ни из казенного кармана, ни тем более — из иностранного. Во-вторых, он был сторонником твёрдой линии во внешней политике, нацеленной на поддержание престижа Империи не путём уступок со стороны России, а только в её интересах, невзирая на слова и заверения, исходившие из разных зарубежных столиц. Он никогда не верил напыщенным словам, как вообще он мало кому доверял в делах или в жизни. Он придерживался твёрдого убеждения, что иметь дело с такими странами, как Австрия или Англия, нельзя, что единственной реальной силой в Европе является Наполеон; с ним одним только и можно по-настоящему договариваться.
В январе 1801 году Ростопчин составил особую записку, содержащую анализ политической ситуации в Европе, которую Император внимательно изучил, сопроводив её своими замечаниями и комментариями. Ростопчин считал, что с Францией следует устанавливать союзные отношения, для укрепления международных позиций России. Он предполагал, что рано или поздно состоится распад Турции и Россия должна иметь сильного союзника, чтобы наследство османов не попало в сторонние руки, в первую очередь англичан. Этим путём можно нанести сильнейший удар Англии — заклятого врага Франции и врага России.
Об Англии было сказано, что она «своею завистью, пронырством и богатством была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции». Около этого места Император сделал заметку: «Мастерски писано!» Далее Ростопчин заключал, что Англия «вооружила попеременно Угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции». Тут Павел I счёл уместным прибавить: «и нас грешных».
Ростопчин видел впереди воссияние Креста Господня над поруганным и поверженным Константинополем, носившим теперь басурманское наименование Стамбул (Истамбул). Его записка заканчивалась патетическим пассажем; «Если Творец мира, с давних времен хранивший под покровом Своим Царство Российское и славу его, благословит и предприятие сие, тогда Россия и XIX век достойно возгордятся царствованием Вашего Императорского Величества, соединившего воедино престолы Петра и Константина, двух великих Государей, основателей знатнейших Империй света». Эта имперская экспансионистская грёза графа Ростопчина никак не отвечала планам Павла I, но была понятна любой православной душе. В этом месте Император сделал пометку: «А меня всё-таки бранить станут».
Антианглийский курс Императора Павла явно обозначился уже весной 1800 года. Первым ясным знаком новой политической диспозиции стало изгнание из Петербурга в мае английского посла Чарльза Уитворта (Витворта, 1752–1825), занимавшего этот пост с 1788 года. Он был влиятельной фигурой британского истеблишмента: в 1800 году получил баронский титул, был послом в Париже, в 1813 году Король (1760–1820) Георг III возвёл его в лорды, затем сделал пэром Англии и виконтом Эдбастоном, графом Уитвортом Эдбастоном.
Причины изгнания Уитворта до конца не ясны. В качестве главного повода всегда выставлялась Мальта; Англия не собиралась возвращать остров мальтийским рыцарям, которым он принадлежал без малого четыреста лет. Наверное, так оно и было, но думается, что сыграла свою роль и деятельность будущего лорда в Петербурге, которая далеко не отвечала нормам дипломатического политеса. Посол порой вел себя в столице огромной Империи, как какой-то наместник в завоеванной стране. В здании посольства открылся своего рода клуб, куда приглашались различные сиятельные особы и светские дамы, где велись разговоры в самом фривольном духе и где можно было получать английские газеты и журналы с самыми невозможными с точки зрения моральной благопристойности и политической благонадёжности статьями и карикатурами, ввоз которых в Россию был запрещён.
Кроме того, посол заимел в столице любовные связи, служившие темами пересудов в Петербурге. Самой известной его возлюбленной стала Ольга Александровна Жеребцова, урожденная Зубова (1766–1849). Она была сестрой братьев Зубовых, состояла в браке с камергером АЛ. Жеребцовым (1764–1807), который, впрочем, ничего не мог поделать с неукротимым нравом своей супруги.
Второй возлюбленной посла являлась графиня Анна Ивановна Толстая, урождённая княжна Барятинская (1777–1825). Она была супругой камергера двора Цесаревича Александра графа Н. А. Толстого (1765–1816), но её сердце «принадлежало сэру Чарльзу». Обе дамы «сгорали от любви», но если графиня Толстая изливала свои чувства в письмах, рыданиях и приступах меланхолии, то Ольга Жеребцова была куда более деятельной.
Она сделалась глазами, ушами и, образно говоря, руками английского посла и стоявшего за ним правительства «Его Величества» во главе с Уильямом Питтом (1759–1806). Салон Ольги Жеребцовой стал не только англофильским центром Петербурга, но и центром анти-павловских инсинуаций и интриг. Именно здесь собирались люди, которые не просто ненавидели Государя, но стали вынашивать план его свержения. Жеребцова-Зубова, которую граф Валентин Зубов заслуженно назвал «авантюристкой широкого размаха», принимала а этой деятельности самое заинтересованное участие. Ходили слухи, что после блестящих приемов в своем родовом гнезде Ольга Жеребцова переодевалась в платье нищенки и в таком виде приникала к генерал-губернатору графу Палену, где обсуждала секретные планы по свержению Императора Павла. Конечно, это романтическое сказание, на которые XIX век был так богат…
Существуют предположения, что через Ольгу Жеребцову из Лондона переводились деньги для заговорщиков — то ли 2 миллиона рублей, толи 40 тысяч фунтов стерлингов. Точная сумма не известна, и никаких надежных документов до сих пор не найдено; имеются в наличии только глухие эпистолярные намеки и устные рассказы. Подробные финансовые документы вряд ли когда и обнаружатся. Для английских правящих кругов устройство переворотов и убийств неугодных политических лидеров в других странах всегда являлось «обычной» практикой внешнеполитической деятельности, И они прекрасно умели скрывать тайные нити подобных операций. Сам же факт поддержки со стороны Лондона анти-павловского движения в Петербурге не может подлежать спору.
Здесь уместна, так сказать, общеисторическая аллюзия. Английские историки и политические деятели различных направлений всегда, как только заходила речь о России, принимали (и принимают) позу моральной добродетели, обвиняя Россию чуть ли не во всех смертных грехах. Так давно повелось, и тенденция не исчезла до настоящего времени. Но никогда они не признают, хоть ворох документальных свидетельств покажи, преступления Англии в других странах. В лучшем случае скороговоркой обмолвятся о том, что «такие были времена», что это— «давно ушедшее», что «мировые условия» оправдывали акты преступлений. И всё; иного от них никто не добьется.