Генетик

Стол президиума пустовал — руководство партии в самом начале беспорядка в полном составе удалилось за кулисы и покинуло мероприятие через служебный выход. Ушли все, кроме Шнейдермана. Второй человек в партии сначала вынес находившегося в бессознательном состоянии Велика и уложил его на траву возле здания, после чего вернулся в помещение, чтобы вывести Макрицына. Он сразу заметил Еврухерия.

— Слезай со статуи, дурак! — крикнул что было мочи Боб Иванович и, к своему ужасу, увидел, как ясновидящий дернулся назад.

Поддон оторвался от пола, статуи накренились, на мгновение замерли и завалились вместе с соратником в зал. Крайняя левая плечом задела стену, скинув с подставок перед портретом вождя два канделябра с горящими свечами, которые подожгли красную ткань. Народ отхлынул в сторону, а на ковровой дорожке прохода, под языками устремившегося вверх пламени, остался лежать Еврухерий.

Сочувствующих не нашлось, хотя оттащить ясновидящего подальше от огня было можно. Шнейдерман побежал на выручку, натыкаясь на депутатов и безбожно матерясь. Схватив Макрицына за плечи рубашки, он волоком потащил его к выходу, по-прежнему закупоренному человеческой пробкой.

Взвыла пожарная тревога, пространство все более заволакивало дымом, дышать становилось трудно. Огонь подбирался к потолку. Сотрудники службы безопасности поливали пламя из огнетушителей и пожарных шлангов, и к счастью, не без успеха. Отключили электричество — в зале сделалось темно. Но буквально через несколько секунд распахнулись все восемь дверей, и люди устремились к спасительному свету…

Глава двадцать четвертая

— Слава богу, на сей раз обошлось, мы успели купировать криз, — удовлетворенно констатировал заведующий отделением патологии артериального давления 111-й Градской больницы, осматривая доставленного четырнадцать дней назад бригадой «скорой помощи» Вараниева. — Амогло быть куда как хуже. Я имею в виду инсульт. Еще раз категорически настаиваю: никакой работы в ближайшие два месяца. Покой, покой и только покой. Легкая физическая нагрузка не противопоказана, если в удовольствие.

— Один я, — сообщил председатель, — на личную жизнь времени совсем нет.

— Я не это имею в виду, — подняв брови, ответил доктор. И чуть промедлив, уточнил: — Дело, конечно, хорошее, но по обстоятельствам. А обстоятельства, увы, на сегодняшний день против вас. Можете на даче цветы посадить, например. Но землю не копать! Стараться не нервничать. Валерьянка, пустырник — по мере необходимости. Свежий воздух. Никакого алкоголя. Положение очень серьезное. Надеюсь, вы понимаете. Завтра выпишу вас из клиники под наблюдение участкового врача. Купите аппарат для измерения артериального давления. Контролировать три раза в день: утром, в обед и перед сном.

Вараниев старался внимательно слушать заведующего отделением, но мысли, одолевавшие его две недели, с первого дня пребывания в палате, никуда не делись. Они захватили председателя сразу же, как только вернулось сознание, и ни на минуту не оставляли. Даже когда снотворные препараты заставляли Виктора Валентиновича забыться, мысли материализовывались во сне. Провал съезда, полное фиаско с Великом, исчезновение Аполлона Юрьевича, предательство Шнейдермана, реакция прессы — вот о чем постоянно думал Вараниев. Первыми словами, которые он произнес, были «Найдите Ганьского». Один из помощников, круглосуточно находившихся рядом с больным, сразу же поехал по известному адресу, несмотря на позднее время. Не открыв дверь, Марина сообщила, что супруг в Англии, когда вернется — неизвестно.

Виктор Валентинович позвонил Шнейдерману и попросил прийти, на что второй человек в партии ответил категорическим отказом, объявив о своем решении сложить с себя все полномочия и выйти из партийных рядов. Никаких объяснений не последовало. Демарш Боба Ивановича спровоцировал новый резкий подъем давления в сосудах пациента, после чего срочно собранный консилиум терапевтов и невропатологов постановил отключить телефон в палате.

— Коллеги, хочу предложить вашему вниманию уникальный случай. Без всякого преувеличения можно сказать, что вам крупно повезло: ничего подобного в мировой медицинской литературе вы не найдете, — произнес профессор Зайцевский следовавшей за ним группе студентов-пятикурсников. — Классическая манифестация большого приступа, но… Я хочу, чтобы вы сами подумали и доказали мне, что течение болезни этого больного можно уверенно назвать из ряда вон выходящим. Сейчас мы посмотрим в глазок: если пациент вне приступа, то зайдем в палату.

Заметно постаревший, но на удивление подвижный «крупнейший специалист» по «синдрому попугая» шагнул к двери, на которой висела табличка с предупреждением: «Без надобности не открывать. По одному не входить. Колющие и режущие предметы не вносить». Первым коснулся дерматиновой обивки гигантский живот Николая Сергеевича, затем лоб — профессор прильнул к глазку, после чего приложил к створке ухо. Через несколько секунд Зайцевский сообщил студентам, что больной в приступе — войти внутрь нельзя.

— Попрошу каждого из вас посмотреть, послушать.

Студенты по очереди последовали указанию.

— Итак, пожалуйста, ваши мнения…

Правильного ответа профессор не получил и, выдержав небольшую паузу, сказал:

— Придется входить. — Он вынул из кармана халата бронзовый, размером с кофейную чашку колокольчик и потряс им. — Моя помощница старая стала — речь только вблизи слышит, но на звон из любого конца отделения бежит, — пояснил Николай Сергеевич. — В прошлом году девяносто пять лет отмечали, из них семьдесят семь в этих стенах прослужила.

Сразу же в коридоре раздались быстрые шаги, и сотрудница клиники, высохшая, но не сгорбленная, остановилась в метре от профессора.

— Ингрид Францевна, пригласите, пожалуйста, трех санитаров.

— Сколько? — приставив ладонь к уху, переспросила старушка.

— Трех, — повторил Зайцевский и для верности показал на пальцах.

Молодые, крепкие санитары ждать себя не заставили. Зайцевский дал последние напутствия пятикурсникам:

— Не смеяться. Стараться не встречаться с больным взглядом. Не высовываться из-за спин санитаров. Вопросов не задавать. Не разговаривать.

Окна в палате отсутствовали. Комнату освещали две маломощные лампочки, дававшие неяркий, но очень насыщенный, цвета желтка деревенской курицы свет. Стены и пол были проложены толстым слоем поролона и затянуты прочной резиной. Посредине помещения и по сторонам стояло несколько каучуковых кукол в человеческий рост. Они были одеты в мужские и женские одежды.

На группу вошедших людей Велик внимания не обратил. Отжавшись от толстой, покрытой мягким ворсинчатым материалом спинки кровати, он висел на вытянутых руках и с периодичностью в несколько секунд совершал резкие, отрывистые движения головой по прямой. При этом беспрерывно повторял одно и то же: «А девок в той бане десятка два, и все как на подбор, Виктор, скажу я тебе! Как на подбор! Любую бери — не прогадаешь! Ножки бритые, гладкие… Что ни грудь — то шедевр! Размер оптимальный, форма идеальная, сама в руку ложится… Я тебе, Боб, так отвечу на это: если тихо все и жена не знает, то можно… А девок в той бане десятка два, и все как на подбор, Виктор, скажу я тебе! Как на подбор! Любую бери — не прогадаешь! Ножки бритые, гладкие… Что ни грудь — то шедевр! Размер оптимальный, форма идеальная, сама в руку ложится… Я тебе, Боб, так отвечу на это: если тихо все и жена не знает, то можно…»

Постояв несколько минут, профессор со студентами оставили комнату. За ними вышли санитары, закрыв дверь на щеколду.

— Ну, коллеги, надеюсь теперь получить от вас ответ на ранее поставленный вопрос, — обратился к будущим врачам Зайцевский, когда все уселись в вытертые кресла, расставленные полукругом в холле перед палатой.

Смелее других оказался долговязый, кудрявый парень в галстуке и старомодных роговых очках, неуклюже сидевших на горбатой переносице: