Генетик

Марина подняла с пола какой-то пыльный сверток и протянула профессору.

— Черт побери, — выругался Зайцевский. — Я его уже несколько лет ищу, а он, оказывается, за картиной был. Слава богу, что нашелся.

— Еще бы, там же взятка в десять тысяч долларов, которую ему одна противная гражданка дала, — прокомментировал Семен Моисеевич.

— Десять тысяч — одна пачка, — подметил Еврухерий, — а сверток большой.

— Так взятка в рублях, про доллары я для удобства сказал. Кстати, можно не записывать. И смотрите, что дальше произойдет.

— Извини, — обратился Зайцевский к Марине, — срочно надо переговорить…

Профессор снял трубку телефона и стал куда-то звонить. Выражение лица Николая Сергеевича делалось все более печальным.

— Это он в банки звонил, — пояснил Семен Моисеевич.

— Зачем? — удивился ясновидящий.

— Вы разве забыли, Еврухерий Николаевич, что в позапрошлом году новые денежные знаки выпустили? Звонил, чтобы узнать, можно ли на них старые обменять. Да только уже поздно. Стало быть, профессор бескорыстно улучшил жилищные условия той даме.

— Разве профессор психиатрии может жилищные условия улучшать?

— Одним росчерком пера, — усмехнулся «полуфранцуз-полуеврей». — Расписался под заключением, что проживающие вместе с ней в двушке-проходнушке отец, муж, четверо детей и сестра мужа страдают психическими заболеваниями, а потому нуждаются в дополнительной жилплощади, и они три квартиры получили. При том, что и сама хозяйка, и ее муж с дочерью абсолютно свежи на голову. А больше родственников у дамочки и нет. Квартиру же она у пьяницы задешево купила, когда узнала, что дом в плане на снос числится. Вообще-то у нее пятикомнатная на Каляевской, двести шестьдесят три метра, а тут еще три приобрела. Мерзкая бабенка. По швейной части специализируется.

— Откуда вы все это знаете? — засомневался Макрицын.

— Вы, Еврухерий Николаевич, выходит, не верите мне, ежели такие вопросы задаете? Обидно, смею заметить. Кстати, запишите: в Италии драконов нет. Даже в зоопарках! И умоляю вас передать мои слова Бобу Ивановичу. Для его общего развития, так сказать.

Еврухерий не понимал, о чем говорит космополит, но уточнять не стал, так как времени не было: возобновился диалог Зайцевского с Мариной.

— Надеюсь, ты понимаешь, что не в твоих интересах посвящать кого-либо в факт нашего сотрудничества? — спросил Зайцевский. И, получив согласие Марины, выраженное молчанием, продолжил: — Уйдешь от него или останешься?

— Не знаю, — ответила женщина. — Любит он меня.

— А ты его? — проявил чрезмерное любопытство профессор.

Марина задумалась, ища ответ скорее для себя.

Макрицын подробно записывал не только то, что слышал, но и то, что видел, а потому неожиданно заслужил похвалу от своего спутника.

— Нет, я его не любила. Только вид делала… — после долгой паузы ответила Марина. — Но и неприязни Аполлон у меня не вызывал. Да и к Евгению относился как к родному. Привыкла я к нему. Наверное, останусь.

Ясновидящий был потрясен, что не ускользнуло от Семена Моисеевича.

— Впечатляет, не правда ли, Еврухерий Николаевич? Надеюсь, понимаете теперь, чем должны помочь Аполлону Юрьевичу?

— Скажу, что его Марина хуже Фанни Каплан! — выпалил ясновидящий.

— Да нет, просто дайте Ганьскому прочитать ваши записи, когда вернетесь в свое время. И Залпу. Завтра в восемь часов утра ученый вас примет. Залп будет присутствовать. Постарайтесь не проспать!

— Ладно, поставлю будильник на шесть, — успокоил собеседника Еврухерий.

— Запишите мою просьбу и подчеркните, пожалуйста, — попросил космополит.

— Это нетрудно. Но только что Залпу-то передать? Для него ж ничего нет в тетради.

Осмелевший Еврухерий протянул руку, указывая в сторону стола.

Однако рука его снова, будто онемевшая, застыла на полпути. А в следующую секунду ясновидящий с широко открытыми глазами произнес на глубоком вдохе протяжное хриплое «а-а-а-а» и пошатнулся. «Полуфранцуз-полуеврей» поддержал и успокоил его:

— Ну-ну, Еврухерий Николаевич, нельзя же каждый раз так реагировать на смену обстановки… Не дай бог сорвете себе нервную систему.

— Где стол и Марина? — одними губами прошептал ясновидящий.

Космополит отпустил Макрицына и восторженно произнес:

— Великолепный стол! Палисандр. Авторская работа.

— Стол другой, — чуть прибавил громкости Еврухерий.

— Ой, да какая разница? Ни за тот, ни за этот вас не приглашали, — справедливо заметил Семен Моисеевич. — Лучше присядьте и отдохните. У нас есть девять минут.

Ясновидящий обернулся, убедился в наличии стула и последовал совету. Семен Моисеевич переминался с ноги на ногу, Макрицын только сейчас заметил на космополите шорты и сапоги гусарского фасона.

— Почему вы не по-людски одеты? Прямо как клоун в цирке!

«Полуфранцуз-полуеврей» замечание воспринял совершенно спокойно:

— Я бы, конечно, мог обратить ваше внимание, Еврухерий Николаевич, на удивительно тонко подобранные цвета шнурков на ваших кедах или на длину ваших брюк, укороченных явно не мастером в ателье. Однако просто отвечу: в шортах мне удобно, и вентиляция превосходная, а сапоги же ношу из желания на гусара похожим быть.

— Понятно, — вяло произнес Макрицын. — Как же она так?

— Вы о ком, прощу прощения?

— О Марине, о ком же еще! Получается, она Аполлона обманывала.

— Именно так, Еврухерий Николаевич.

— Да как же он не видел ничего? — возмутился Макрицын.

Собеседник в шортах на вопрос ответил вопросом:

— Уж не хотите ли вы тем самым сказать, что сумели бы вывести Марину на чистую воду, будь она вашей супругой?

— Сумел бы, — уверенно подтвердил ясновидящий.

— Допустим. Но что же тогда вам помешало разоблачить Ангелину Павловну на начальной стадии отношений?

Макрицын недовольно посмотрел на собеседника:

— «Враг народа» она, что ли, раз ее разоблачать надо было? А вообще-то у нас с ней все хорошо шло, только я понять ее не сумел до конца… До сердца, так сказать, достать не смог — каждый раз что-то мешало.

— Бюстгалтер, может быть? — предположил Семен Моисеевич.

Макрицын не успел ответить — в комнате послышался слабый шорох.

— Вернемся к этой теме позже, — обронил «полуфранцуз-полуеврей». — Будьте готовы записывать, сейчас все начнется. Повернитесь к столу.

Макрицын выполнил указание. Сверху, посредине листа, он поставил заглавие: «В другом месте». И крупно пометил: «Про Залпа».

Шорох усилился и перешел в шум, который нарастал. Появились белые очертания дамы с легким желтым свечением вокруг. Стали вырисовываться силуэты других обитателей дома, определяться контуры мебели. Интенсивность и гамма цветов увеличивались, обозначились блики и тени, солнечные лучи экспериментировали с оттенками. Аура жилой квартиры, большой и просторной, воцарилась в пространстве и подтверждалась легким, не вызывавшим отрицательных эмоций поскрипыванием мозаичного паркета.

Первая фраза, которую сумел уловить ясновидящий, была необычна по своему содержанию: «А что материально вы можете дать ей? Надо у мужа спросить — как муж решит, так и будет». Слова были произнесены немолодым женским голосом, наполненным нотами повиновения и безысходности и доносились с одинаковым интервалом до Макрицына то справа, то слева. Будто под аккомпанемент метронома, подобно маленькому резиновому мячику, слова ударялись об стену, отскакивали и летели в противоположном направлении, чтобы с очередным щелчком маятника отскочить от другой стены и проделать тот же самый маршрут обратно. Еврухерий повернул голову, чтобы обнаружить говорящую, и то, что он увидел вокруг себя, мысленно вернуло его к несравненной Ангелине Павловне, благодаря которой ясновидящий единственный раз в жизни посетил театр (это произошло случайно на втором месяце их совместной жизни, когда в гастрономе в нагрузку к продуктовому набору экс-супруга получила два билета на спектакль труппы из Лаоса). Картина, представшая взору Макрицына, отчетливо напомнила сцену, с которой начинался спектакль: дорогая, без вкуса подобранная мебель; «он» и «она», неподвижно стоящие у окна, гипсовая статуэтка восточной богини…