Генетик

Супруга ученого стояла в каких-то полутора метрах, немного позади термостата, внимательно рассматривая пустую ампулу без маркировки. Опустив ее в небольшой полиэтиленовый пакет, женщина надела резиновые перчатки, присела на корточки, после чего расстелила на полу газету и высыпала на нее содержимое мусорной корзины. Извлекла из мусора разбитую чашку Петри со следами коричневого желеобразного вещества и аккуратно отставила в сторону. То же самое проделала с двумя найденными маленькими пузырьками, на одном из которых было написано «преципитант», а на другом «рН до корректировки». Затем женщина выбрала обрывки бумаги, разгладила их и довольно быстро правильно состыковала. После чего принесла фотоаппарат и сделала несколько снимков с разного расстояния.

— Зачем она в мусорке копается? — спросил Макрицын.

— Смотрите и пишите! Познавайте жизнь! — буркнул космополит.

Оставшиеся отбросы Марина завернула в газету и кинула обратно в корзину. Находясь в полном недоумении, ясновидящий строчил в тетради так быстро, как никогда раньше. И еще умудрялся наблюдать за женщиной, а также терзать вопросами Семена Моисеевича:

— А Аполлон-то где?

— В Лондоне.

Выбранные предметы Марина тщательно и бережно упаковала, положила в сумку и вышла в комнату. Еврухерий с космополитом проследовали за ней. Женщина подошла к письменному столу Ганьского, по очереди вынула из ящиков исписанные листы бумаги и сфотографировала.

— Как вы считаете, Еврухерий Николаевич, может, было бы гуманнее сказать ей, что она зря утруждает себя? Ведь можно просто оригиналы забрать, Ганьскому они уже не нужны.

— Как не нужны? — удивился Макрицын.

Но разъяснения не последовало.

«Марина полезла на полку книжного шкафа в зале, где Аполлон дневники держит, а там ничего нет. Наверное, он их в другое место переложил», — записал Макрицын. Семен Моисеевич, заглянув в тетрадь, эмоционально произнес:

— Пишите только то, что видите и слышите! Никаких комментариев!

Тем временем супруга ученого кому-то позвонила. Еврухерий не счел этот момент существенным и не отметил, но «полуфранцуз-полуеврей» попросил засвидетельствовать ее звонок и даже набранный номер телефона сообщил. «Коренной москвич» заканчивал выполнять просьбу Семена Моисеевича, когда совершенно незнакомый голос привлек его внимание. Он оторвал взгляд от тетради и обнаружил себя уже в другом помещении. В кресле за массивным письменным столом сидел человек с громадным животом и непропорционально большой головой.

— Надо же, такое пузо отрастить! — заметил Еврухерий.

Семена Моисеевича реплика не впечатлила.

Перенеся взгляд на столешницу, Макрицын увидел, как по зеленому сукну бегают лилипуты ростом с бутылку из-под шампанского. Все они были мальчики, невероятно похожие друг на друга, с вытянутыми лицами. В разных местах стола стояли турники и брусья, ребятишки запрыгивали на снаряды, подтягивались, отжимались на руках. Прочитав гравировку на никелированной табличке в деревянном окладе на подставке, Макрицын узнал, что хозяином кабинета является профессор Зайцевский Николай Сергеевич.

Для лучшей слышимости космополит, взяв Еврухерия под руку, приблизился с ним к столу и встал между профессором и его гостьей, которой оказалась супруга Ганьского. Зайцевский и Марина беседовали.

— Он мне ничего по данному поводу не говорил, — рассказывала Марина, — я только знаю, что случилось это сразу после выступления Еврухерия в кинотеатре «Э. Пизод». Аполлон несколько дней дома просидел, потом у Кемберлихина прятался от журналистов, затем, кажется, с Вараниевым встречался или с кем-то из его людей — точно не помню. А Велик дома у нас уже не появлялся.

Приподняв руками живот, профессор закинул ногу на ногу и откинулся назад. Зайцевский размышлял. Этот хитрый, расчетливый человек никогда не принимал скоропалительных решений и сейчас пытался найти тот единственный и, возможно, последний шанс, использовав который можно было бы заполучить результаты работ Ганьского по «синдрому попугая». Но больше профессор мечтал обладать секретом лечения, проводимого Аполлоном Юрьевичем. Надежды, которые Зайцевский возлагал на Марину, не оправдались, и никакой компенсации за те огромные деньги, которые он ей выплатил, получить не удалось.

— Когда он вернется? — прервав молчание, спросил профессор.

— Не знаю, Николай Сергеевич. Сказал лишь, что программа насыщенная, у него несколько предложений выступить с лекциями в университетах, но дал согласие только лондонскому. Обещал написать мне письмо. Наверное, задержится.

Было видно, как сильно Марина волнуется. Еврухерий не только слышал, но и ощущал ее дыхание. Космополит попросил у Макрицына тетрадь и остался весьма разочарован прочитанным текстом:

— Я же вас просил, Еврухерий Николаевич, каждое слово записывать, а не «собственную интерпретацию», которую я терпеть не могу. Пишите заново!

— Отстану от их разговора, — возразил Макрицын, на что получил странный ответ:

— Они вас подождут.

— Но я не помню в точности, — растерялся Еврухерий.

И тогда Семен Моисеевич повторил диалог слово в слово. Едва было записано последнее предложение, последовал вопрос Зайцевского:

— Почему ты думаешь, что задержится?

— Потому что взял с собой дневники. В первый раз за все годы, что мы живем вместе, — объяснила Марина свое предположение.

На столе профессора лежало все то, что Марина нашла в мусорной корзине, и фотоаппарат, которым делала снимки с листов, исписанных рукой Ганьского. Ясновидящий отразил наблюдение в тетради.

Толстяк поднялся и, скрестив на груди руки, стал прохаживаться по кабинету. Несколько раз вплотную подходил к Макрицыну и стоявшему рядом Семену Моисеевичу. Даже наступил космополиту на ногу, однако тот и виду не подал, словно не заметил, чем привел в изумление Еврухерия.

В это время один из лилипутов разбежался и с края стола проворно прыгнул на колени к Марине.

— Здравствуй, Велик! Играешь с ребятишками? — ласково поглаживая малютку по голове, спросила супруга Аполлона Юрьевича.

— Играю, черт бы побрал твоего мужа! — злобно ответил Велик. — Он же, негодяй, лечить меня отказался! Вот и прыгаю по турникам и перекладинам, как обезьяна африканская, вместо того чтобы на съезде выступать.

— Это же Велик! — не скрывая эмоций, вскрикнул Макрицын.

— Что вы говорите? — удивился Семен Моисеевич. — А я, признаться, никого из посторонних не заметил. Но если вы настаиваете на том, что Велик может быть с розовым бантом на голове, я соглашусь.

Макрицын перевел взгляд на Марину и увидел у нее на коленях… пушистую белую болонку с большим розовым бантом.

— Банальный обман зрения, Еврухерий Николаевич. Нередко от переутомления случается, — заметил космополит.

— Наверное, и впрямь показалось, — вздохнул ясновидящий.

А профессор и его гостья продолжали разговор.

— Не вижу смысла в нашем дальнейшем сотрудничестве, Марина, — вернувшись в кресло, констатировал Зайцевский. — За пять лет ты так и не смогла раздобыть материалы, которые меня интересовали. Я ни на сантиметр не приблизился к цели. Не представляю, как можно не найти то, что столько времени находится рядом с тобой на площади в каких-нибудь пятьдесят-шестьдесят квадратных метров.

— Самоуверенный тип! — с негодованием заметил Семен Моисеевич. — Терпеть не могу огульных обвинений! Надо его проучить.

Едва прозвучало последнее слово космополита, как на голову профессора рухнул полутораметровый портрет французского психиатра Крюанвиля, впервые описавшего «синдром попугая» в конце девятнадцатого века. Упав плашмя, картина не причинила вреда голове Николая Сергеевича, но ситуацию исправил вывалившийся из стены крюк, на котором висело произведение искусства. Толстяк, держась за затылок, вскочил с места, заорал и схватил со стола колокольчик. На раздавшийся звон быстро прибежала пожилая сотрудница, которой рассерженный ученый сделал выговор:

— Ингрид Францевна, как вы могли не заметить, что крепление расшаталось? А если бы меня убило? Идите и вызовите ремонтников!