Страница 37 из 74
— Давай скорѣй внизъ спускаться, Николай Иванычъ, — сказала Глафира Семеновна мужу. — спустимся внизъ и будемъ искать какой-нибудь ресторанъ, чтобы позавтракать. Я страшно ѣсть хочу. Пиво-то пили, а ѣсть-то ничего не ѣли.
— Да неужто, Глаша, мы не поднимемся на вершину?
— Нѣтъ, нѣтъ!
Шагъ за шагомъ добрались супруги среди толпы спускной машины, которая уже сразу спускала съ второго этажа внизъ, и стали въ хвостъ, дабы ждать своей очереди. Здѣсь Николай Ивановичъ опять увидалъ столикъ съ продающимися почтовыми карточками, не утерпѣлъ, купилъ еще одну карточку и тотчасъ-же написалъ въ Петербургъ самое хвастливое письмо одному изъ своихъ знакомыхъ — Терентьеву. Онъ писалъ:
«Сидя на вершинѣ Эйфелевой башни, пьемъ за ваше здоровіе. Вокругъ насъ летаютъ орлы и дикіе коршуны и стараются заклевать насъ. Вѣтеръ реветъ и качаетъ башню изъ стороны въ сторону. Сейчасъ одинъ орелъ вцѣпился въ шляпку Глафиры Семеновны и хотѣлъ сорвать, но я убилъ его зонтикомъ. Находимся на такой ужасной высотѣ, что даже днемъ звѣзды на небѣ видны, хотя теперь солнце. Каждая маленькая звѣзда кажется здѣсь аршина въ три величины, а луна такъ больше Гостинаго двора и на ней видны люди и разные звѣри. Спускаемся внизъ, потому что ужъ больше невтерпежъ сидѣть. Прощайте. Будьте здоровы».
Письмо это Николай Ивановичъ не прочелъ женѣ и сразу опустилъ его въ почтовый ящикъ.
Черезъ четверть часа супруги сидѣли въ каретѣ спускной машины и катились по отвѣснымъ рельсамъ внизъ.
— Вотъ спускаться, такъ совсѣмъ не страшно, — говорила Глафира Семеновна. — Точь-въ-точь съ ледяныхъ горъ на Крестовскомъ катишься.
— Ахъ, Глаша, Глаша! Какого мы дурака сломали, что на вершину башни не поднялись! — вздыхалъ Николай Ивановичъ.
— Ничего не значитъ. Дома въ Петербургѣ всѣмъ будемъ разсказывать, что около самаго флага сидѣли, — отвѣчала супруга.
XLI
Позавтракать супругамъ удалось на этотъ разъ довольно плотно. Они нашли на выставкѣ ресторанъ, гдѣ на зеркальныхъ стеклахъ было написано золотыми буквами «déjeuner 4 frc»…
Глафира Семеновна прочитала надпись и тотчасъ-же сообщила мужу:
— Вотъ завтракъ за четыре франка.
— Четыре четвертака по 38 копѣекъ… Вѣдь это, матушка, по курсу-то рубль и пятьдесятъ двѣ…- разсчитывалъ Николай Ивановичъ и прибавилъ: — Ну, да зайдемъ.
Они зашли. Поданы были: редиска съ масломъ, рыба подъ бѣлымъ соусомъ, телячья головка съ черносливомъ, зеленый горошекъ, пулярдка съ салатомъ роменъ, виноградъ съ грушами, сыръ и кофе. Ко всему этому было прибавлено два маленькихъ графинчика краснаго вина. Надъ рыбой Глафира Семеновна нѣсколько призадумалась: ѣсть-ли ее али нѣтъ. «А вдругъ вмѣсто рыбы-то лягушка?» — мелькнуло у ней въ головѣ. Она расковыряла рыбу вилкой, осмотрѣла ее со всѣхъ сторонъ и, послѣ тщательнаго изслѣдованія, не найдя ножекъ, стала кушать. Такой-же осмотръ былъ произведенъ и надъ телячьей головкой.
— Я знаю, что эта телячья головка, потому въ картѣ написано «тетъ де во», но вѣдь вмѣсто головки-то можно Богъ знаетъ что подсунуть, говорила Глафира Семеновна мужу.
— Очень просто, — отвѣчалъ Николай Ивановичъ. — Былъ у насъ разъ обѣдъ парадный въ Петербургѣ. Славянскихъ братьевъ какъ-то мы кормили во французскомъ ресторанѣ. Подали супъ. Вижу, въ супѣ плаваетъ кусочекъ студня или телячьей головки и съѣлъ. Ничего, вкусно, только перчило очень. А рядомъ со мной сидѣлъ Иванъ Иванычъ Анчевскій. На ѣду онъ первая пройдоха. Только для того и по Европѣ ѣздилъ, чтобы разныя разности жрать. Крокодиловъ маринованныхъ ѣдалъ, не только что лягушекъ; супъ изъ змѣиныхъ яицъ трескалъ.
— Не говори, не говори! — замахала Глафира Семеновна и сморщилась.
— Да вѣдь отъ слова ничего не сдѣлается. Ну, такъ вотъ Иванъ Иванычъ увидалъ, что я кусокъ изъ супа съѣлъ, да и говоритъ: «Понравилась-ли вамъ черепаха? Не правда-ли, какая прелесть!» Я такъ и ротъ разинулъ. Слюна начала у меня бить. Замутило. Однако удержался. Надо цивилизацію поддержать. «Ничего, говорю, аппетитно». А какое аппетитно! У самого даже глаза начало косить.
— Въ такомъ разѣ лучше не ѣсть головки, — отвѣчала Глафира Семеновна и отодвинула отъ себя тарелку.
Николай Ивановичъ ѣлъ и говорилъ:
— Головка, положительно телячья головка. Вотъ у меня даже кусокъ уха попался.
— Да вѣдь ухо-то и y черепахи есть.
— Нѣтъ, нѣтъ. Черепаха безъ ушей. У насъ въ рыночномъ трактирѣ стеклянный садокъ для рыбы есть — и горка изъ камней по срединѣ, a на горкѣ черепаха въ камняхъ живетъ, такъ та совсѣмъ безъ ушей, — разсказывалъ женѣ Николай Ивановичъ и прибавилъ: — Этотъ Иванъ Иванычъ Анчевскій, Глаша, удивительный человѣкъ. Онъ изъ моряковъ, въ кругосвѣтномъ плаваніи былъ a чего, чего только ни ѣлъ! Тюленью печенку ѣлъ, китовые мозги, слоновую ногу.
— Брось, тебѣ говорятъ. Противно.
Горошекъ и пулярдку съ салатомъ Глафира Семеновна уже ѣла безъ изслѣдованія.
Когда завтракъ былъ конченъ, Николай Ивановичъ сказалъ, разсчитываясь:
— Дорого взяли, да за то ужъ хоть по-московски сытно накормили — и за то спасибо.
Они вышли изъ ресторана. Мимо нихъ шли катальщики креселъ въ сѣрыхъ нанковыхъ блузахъ и въ синихъ кэпи съ краснымъ кантомъ, везя предъ собой кресла.
— Не хочешь-ли на французѣ покататься? — предложилъ женѣ Николай Ивановичъ, кивая на кресло.
— Дѣйствительно было-бы хорошо, потому я страсть какъ устала, но ужъ очень стыдно, — отвѣчала Глафира Семеновна. — Вдругъ человѣкъ на человѣкѣ…
— Ты дама, a ве человѣкъ. Мужчинѣ это точно, что стыдно. Эй, ломъ! — крикнулъ Николай Инановичъ катальщику. — Или какъ тебя? Гарсонъ! Нѣтъ, не гарсонъ. Какъ катальщикъ-то, Глаша, по-французски?
— Да развѣ можно всѣ французскія слова знать! Вѣдь я не француженка. Помани его — онъ и остановится.
— Эй, эй! Лошадь на двухъ ногахъ! Шеваль! — махалъ зонтикомъ Николай Ивановичъ.
Катальщикъ направилъ къ нему свое кресло.
— На шеваль-то откликнулся. Вѣрно, ихъ здѣсь шевалью зовутъ, — улыбнулся Николай Ивановичъ и, указавъ на Глафиру Семеновну, прибавилъ:- Пуръ ли дамъ. Комбьянъ?
— Oh, monsieur, je sais, que madame sera aimable… — отвѣчалъ катальщикъ.
— Сколько? Глаша! Сколько онъ сказалъ?
— Да онъ ничего не сказалъ.
— Не торговавшись все-таки нельзя. Богъ знаетъ, сколько слупитъ. Ну, на энъ франкъ мадамѣ покататься? Согласенъ? Энъ франкъ… — показывалъ Николай Ивановичъ катальщику одинъ палецъ.
— Oui, oui, monsieur… je comprends… Prenez place, madame, s’il vous plait.
Глафира Семеновна сѣла въ катальное кресло. Катальщикъ всталъ сзади кресла и спрашивая куда ѣхать.
— Куда, Николай Иванычъ? — обратилась она къ мужу.
— Почемъ-же я-то знаю! Куда глаза глядятъ, туда пускай и ѣдетъ.
— Прямо, прямо. Ту друа… — скомандовала Глафира Семеновна.
Катальщивъ покатилъ кресло. Николай Иваноичъ шелъ рядомъ я говорилъ женѣ:
— Пріѣдешь въ Петербургъ, такъ по крайности будетъ чѣмъ похвастать: на французѣ ѣздила. Вотъ и этимъ французомъ-то своей теткѣ Парасковьѣ Кузьминишнѣ носъ и утри. Она тебѣ разсказывала, о когда въ Іерусалимъ Богу молиться ѣздила, къ ѣхала на ослахъ и на козлахъ, и на верблюдахъ. Вотъ ты ей, вернувшись, и подпусти штучку: «Вы, молъ, тетенька, и на козлахъ, и на ослахъ, и верблюдахъ въ чужихъ краяхъ ѣздили, а я на французѣ». Это по-нашему — рубль помирить и пять рублей въ гору.
— Да куда-же, Николай Иванычъ, ѣхать-то? — спрашивала мужа Глафира Семеновна.
— Спроси у катальщика, что здѣсь есть особенно замѣчательнаго.
Глафира Семеновна подумала, сложила въ головѣ французскую фразу и спросила своего катальщика:
— Экуте… Кескилья иси ремаркабль? Монтре ну, же ву при…
— Oh, oui, madame. Les sauvages est-ее que v°us avez vu?
— Что онъ говоритъ, Глаша?
— Дикихъ людей предлагаетъ посмотрѣть.
— Дикихъ? отлично. Пусть везетъ къ дикимъ. Вези, вези.
— Ну навонъ па вю ле соважъ… Алле… Се бьенъ ле соважъ.