Страница 54 из 121
На Острове смерти не было такого места, где бы не рвались снаряды и не проходила бы смерть. Каждая пядь земли была полита кровью.
И, несмотря на это, даже здесь, где грохот неба и стоны земли сливались как бы в предсмертную какофонию агонизирующего мира, — даже здесь человеку трудно было усидеть в подземном укрытии. Темной ночью, озаряемой лишь светом ракет, он вылезал из норы с винтовкой в руках и связкой гранат у пояса и подкрадывался к рассерженному зверю, свирепо выглядывавшему из-за мертвого поля. Подкравшись, тащил у него из-под носа приманку, ослепляя его залпом огня, бросал ему в морду обжигающую гранату, — как будто зверь и без того недостаточно был раздражен и взбешен. Затем человек убегал и скрывался в норе, наблюдая оттуда, как безумствует противник, как изрыгает на Остров огонь из пушечных жерл и рвет землю.
Каждую ночь разведчики совершали вылазки на ничейную полосу, которая местами была не шире предела досягаемости гранаты; следили за передвижением противника, перерезали проволочные заграждения и охотились за «языками». Да, теперь Карл Зитар узнал, что такое война. В ротах каждый день были убитые и раненые. Тела убитых до ночи лежали в окопах рядом с живыми, и ночами, белыми военными ночами, их переправляли на противоположный берег и хоронили.
Три недели на Острове смерти, три недели в резерве за Даугавой, где оглушенный затворник Острова, попав в условия тылового комфорта, мог немного оправиться от кровавого кошмара и постичь, из какого пекла он вырвался. И опять однажды ночью роты переправили на бревенчатых плотах через реку к роковому сторожевому посту, откуда многим не суждено было возвратиться.
Ансис Валтер служил в первой роте ефрейтором и командовал отделением. Прошлой осенью за бои под Слокой [43]он получил георгиевский крест. Карл Зитар иногда заходил к нему поболтать, в особенности, когда стрелки получали почту. Здесь, на фронте, разница в служебном положении не мешала их дружбе. Карл получал больше писем, чем Ансис: еженедельно писал Янка, изредка — отец, а Эльза в каждом письме интересовалась, когда же брат приедет домой на побывку, и упрекала за то, что не прислал ни одной фотографии. Но Карла все эти письма радовали меньше, чем коротенький застенчивый привет от Сармите, передаваемый через брата. Эти приветы, на которые он отвечал также через Ансиса, давали ему право написать Сармите, и временами он даже хотел это сделать, но не писал по той простой причине, что не знал, как это сделать. Послать сдержанно-вежливое письмо не хотелось. А сказать все откровенно, как чувствовалось и думалось, мешала неопределенность отношений. Они ведь еще ни разу как следует не поговорили. Поэтому Карлу оставалось мечтать про себя и ждать того дня, когда можно будет самому поговорить с Сармите… если вообще придется еще встретиться: Остров смерти требовал все новых жертв.
В конце мая, в один из тех отчаянных ночных разведывательных походов, о которых стрелки рассказывают друг другу спустя много лет, патруль, возглавляемый Карлом Зитаром, захватил двух пленных и пулемет, а самого Карла ранило — осколок ручной гранаты вошел в бедро. До наступления рассвета его на лодке переправили через Даугаву и с первым санитарным поездом отвезли в Ригу. За эту операцию он был награжден георгиевским крестом и получил чин подпоручика.
2
Неделей позже в Зитарах получили письмо от Карла, он сообщал о ранении и просил, если случится оказия в Ригу, прислать ему кое-какие книги. Кому ехать к Карлу? Хотелось бы всем, но обстоятельства в этот момент сложились так, что никто из взрослых поехать не мог. У Эрнеста хорошо шла рыба: не хотелось упускать большой улов. Одна из лошадей Зитаров была занята на строительстве военной дороги, на второй капитан уехал выполнять гужевую повинность в Цесис. Пройти пешком солидное расстояние до Риги и обратно было не под силу женщинам, поэтому ни мать, ни Эльза не могли выполнить просьбу Карла.
— Значит, придется пойти мне, — решил Янка, находившийся дома на летних каникулах. Польщенный тем, что на его долю выпало такое важное поручение, он быстро собрался в дорогу и увязал в узелок книги для Карла. Мать дала ему немного денег и банку варенья, которую берегла всю зиму на случай, если Карл приедет зимой погостить. Эльза посоветовала купить в Риге пачку печенья и плитку шоколада: больные любят эти лакомства.
Наутро, еще затемно, Янка отправился в путь. Выйдя во двор и краем уха внимая бесконечным наставлениям матери, как вести себя в дороге и что рассказать Карлу, он увидел, как в одном из окон верхнего этажа зажглась лампа, и сразу же вспомнил о Сармите: она, вероятно, собиралась на работу. Жаль, что вчера не удалось рассказать ей про Карла и о том, что он сегодня идет в Ригу. Может быть, она поручила бы что-нибудь сказать ему или передать, а Карл, конечно, будет очень рад получить от нее весточку или еще что-нибудь. Янка вспомнил, что при расставании брат просил передать ей тайком привет и, когда он это выполнил, как обрадовалась и смутилась курземская девушка. Не подняться ли наверх и не сказать ли ей?
— Иди, сынок, иди, чтобы к вечеру добраться до Милгрависа, — прервала его размышления мать. — Здесь изрядное расстояние.
Нет, не придется увидеть Сармите. Досадно, но ничего не поделаешь. Жаль! Карл будет ждать.
Поправив на спине узелок, Янка ушел. Выйдя на большак, он обернулся, словно поджидая кого-то, но никто не шел. С тяжелым сердцем, опечаленный и в то же время радуясь предстоящей встрече с братом, продолжал мальчик путь. Он был не настолько мал, чтобы не понимать, что означал привет Карла Сармите и ее застенчивая радость. Что он скажет брату? Промолчать или рассказать, как все было? Нет, Янка, так нельзя. Брат будет разочарован, и твое посещение не принесет ему радости. Лучше соврать: ложь, преследующая добрую цель, прощается.
С восходом солнца Янка подошел к небольшой речонке, по берегам которой раскинулись пестреющие цветами луга. Он свернул с дороги и нарвал большой букет синих и белых цветов. Перевязав их ниткой, Янка тщательно обернул букет газетой и бережно, боясь помять, положил в узелок. «Это от Сармите…» — решил он про себя, и на душе стало веселей. В ногах прибавилось силы, и верстовые столбы быстро замелькали на его пути. Пройдя некоторое расстояние, Янка встретил военные подводы, порожняком направлявшиеся в сторону Риги. Они довезли его почти до самого Милгрависа. Еще до захода солнца маленький путешественник добрался до намеченного ночлега. Он заночевал у прежнего хозяина квартиры, а на следующий день отправился в город.
…Георгиевский госпиталь помещался в здании одной из гимназий, у красных амбаров рядом с толкучкой. По коридорам в серых халатах, с забинтованными головами и руками, прогуливались выздоравливающие. Некоторые ходили на костылях. Сиделки и санитары спешили по своим делам. Всюду слышалась русская речь.
Янка спросил у одного из раненых, где найти брата. Тот не знал, в какой именно палате он лежит, и посоветовал пройти в одну из больших палат. Янка вошел в обширный зал, где стояло около сотни коек. Воздух был здесь тяжелый. От смешанного запаха лекарств кружилась голова. Слышались стоны, бредили тяжело раненные. У многих сквозь марлевые бинты просачивалась кровь. Некоторые читали или разглядывали иллюстрированные журналы, другие беседовали между собой, а в самом конце палаты группа раненых, подсев к кровати одного из товарищей, играла в карты. Над изголовьем каждой кровати, рядом с температурным листком, висели ордена, медали и кресты с георгиевской лентой, у некоторых только по одному крестику, у других целая гирлянда. Все эти люди смотрели в глаза смерти. Сердце Янки наполнилось гордым сознанием, что и брат его находится в этом госпитале: он не обычный воин, а герой, такой же, как эти бородатые мужчины и юноши, на лицах которых еще нет и признаков растительности.
Да, но где же Карл, почему его не видно? Взгляд Янки скользил по кроватям. А что, если ранение так изменило лицо брата, что его не узнать? Может быть, он среди тех тяжело раненных, лица которых забинтованы марлевой повязкой до самых глаз? Вернее всего, Карл, щадя родных, не написал всей правды о себе.