Страница 49 из 70
Газизов спросил:
— А я правильно понял, что эти, московские, как нинзи прокрались, а потом тупо голой грудью на стволы полезли?
Лена замялась и сказала:
— Пока неясно. То есть очевидно, что они тоже следили за кем-то — за Артемом, за нападавшими или за «соседями». И подъехать на место умудрились раньше всех, но своего присутствия не выдавали, пока наших, ну, Артема и остальных, всерьез убивать не начали. Но ствол они могли и не видеть — там, если я правильно поняла, все довольно быстро произошло.
— Ну… Светлая память, как говорится. Знать бы еще, кому. В итоге наших не убили, а убили их самих.
— Один выстрел на каждого, потом по патрульным машинам таким же образом.
— Ох ты ж еж… Один Брюс Ли, другой Василий Зайцев, — тоскливо сказал Газизов, глядя в черное окно, будто пытаясь высмотреть их там.
Про Зайцева Новикова не поняла, но уточнять не стала — и так понятно, что знаменитый снайпер уровня Леши Солдата или Саши Македонского. На столе у Газизова опять зазвонил телефон — другой, обыкновенного вида, но тоже довольно важный.
Газизов поднял брови, разглядывая аппарат, как закукарекавшую собаку. Хмыкнул, поднял трубку, послушал немного и сказал:
— Здравствуйте. А вы кто? Очень приятно, Сергей Витальевич. А почему вы сюда звоните? Ах, Никита Геннадьевич. И кто же это, Никита Геннадьевич? Да нет, важно. А мне вот кажется… О, а мы сейчас хамить будем, да? Тогда скажите Никите Геннадьевичу… Как?
Он замолчал и откинулся на спинку кресла, от внимательности странно повернув глаза — ушам в помощь. Сидел он так долго, минуты две, но на сей раз Лена не подумала счелночить до гальюна.
— Ну и что же я для вас могу сделать? — сказал Газизов вроде бы иронично, но Новикова знала, что он серьезен и, скажем так, встревожен.
Газизов послушал еще немного и спросил:
— Ваш представитель здесь будет? Понял. А когда? В шесть утра? Вы знаете, я вас, может, огорчу, но первый рейс из Москвы садится в девять двадцать. Как? Не буду беспокоиться, хорошо. Еще раз?
Он прикрыл трубку ладонью и прошептал Лене:
— Фамилии этих упырей, быстро.
Лена качнулась на месте вхолостую, но быстро сообразила, пролистала записи и положила нужную страницу перед Газизовым.
Газизов заглянул в него и сказал:
— Извините, но вот так, по телефону… Как, еще раз? Хм. Да, Глухов и Забыхин. Этот тоже есть. Пока подозреваемые, конечно. Да я понимаю. Как, простите?
Он закрыл трубку рукой и снова прошептал Лене:
— Оставенко и Бутяков. Не было таких?
Лена, лихорадочно прикинув, развела руками.
— Нет, такие не светились. Хорошо. Хорошо, буду ждать. Секундочку. Встречный вопрос можно? Да, я понимаю, но надо же попробовать. Скажите, вы потом как все это объяснять будете? Ну, кому… Начальству, общественности. Интересный подход. Я вас понял. Да, этот. Куда я денусь. Никита Геннадьевич подскажет, я думаю. До связи.
Он положил трубку и с некоторым изумлением сообщил Лене:
— В зависимости от накопленных потерь. Поняла?
— Не поняла, — призналась Лена. — Кто это был-то?
— Так, — сказал Газизов, вскочил и засобирался. — По ходу, мне надо будет еще пару старых дружков разбудить. Давай-ка в темпе, напомни, кто и как на «Потребтехнику» залазил и какие у вас с Артемом еще идеи были по этому поводу. Давай прямо на ходу, до дежурного меня проводи.
— Да, — сказала Лена и все-таки не вытерпела: — Анвар Юнусович, это мы, получается, в курсе теперь, кому светлая память?
— Как? — спросил Газизов и даже отвлекся от накидывания пальто.
— Это хозяева москвичей, которых положили?
— Молодец, — сказал Газизов и открыл перед ней дверь. А когда Лена проходила мимо, добавил: — И они уже выезжают. Другой стороне светлую память обеспечивать. И это будет инновационный…
Он не договорил, запер дверь и зашагал к выходу, бросив Лене:
— Рассказывай. У нас минута.
ГЛАВА 4
Чулманск.
Вячеслав Забыхин
Солнце было желтым и горячим. Затылок, ухо и скула под банданой ощущались липкими, поширканными наждачкой-нулевкой. Славка щурился и улыбался все шире, словно улыбка могла — щелк — и раздавить безнадежный ужас.
Ужас накатывался сзади, холодно, медленно и беспощадно, как асфальтовый каток с сорванным тормозом. Мандарином пахло все сильнее, и солнце было уже как мандарин, оранжевое и пористое. Отойти нельзя, обернуться тоже. Славка улыбался, чувствуя, как стынут мокрые бока и ладони в митенках, которые он никак не мог вытереть о сталь автомата. Запах мандарина усилился, голой шеи коснулся прохладными пальчиками эльф-акробат. Старшой с шипеньем втянул сок из дольки и невнятно сказал, дожевывая мандарин:
— Хорош любоваться. Вперед, на.
Славка поспешно кивнул, все так же отворачиваясь от солнца и того, что под солнцем лежало и слабо шевелилось, закрывая голову руками.
Каток за спиной глотнул и рявкнул — судя по запаху, принимаясь за очистку второго мандарина:
— Рядовой Забыхин, я не понял! Что стоим, на? Вперед пошел, на, зачищаем-зачищаем!
Славка перестал улыбаться, а губы растягивать не перестал, потому что не до них было. Он потоптался и решительно потянул автомат с шеи, чтобы взять как следует.
Старшой хихикнул и поинтересовался сквозь чавканье:
— Солдат, ты что, на? Расстрел мирных жителей тут устроишь, что ли?
Славка уронил автомат, чувствуя, как от бровей до пупка падает горячая волна облегчения и чистого счастья. Этот, под солнцем, тоже обмяк и издал звук — может, поблагодарить пытался, а может, права качать. У них такое быстро включается. Славка шагнул назад, но уперся в граненый кулак старшого. Тот толкнул его между мокрых лопаток и сказал, дожевывая:
— Руками, солдат. Ру-ка-ми.
Горячее счастье ушло, осталась ледяная пустота. Славка хотел повернуться, но граненый кулак подтолкнул его чуть вперед, а голос хлестнул так, что за висками хлюпнуло:
— Выполнять! Р-ряз!
Славка, распахнув занемевший уже рот, упал лицом в солнце и коленями в мягкое елозанье, вскинул локоть и сипло вдохнул, сворачивая кулак.
— Дыв-ва! — рявкнул старшой, и Славка рухнул кулаком и всем телом, стараясь не смотреть, куда, и все равно увидев сквозь белую лучистую слепоту огромные черные глаза в красных прожилках, и в них с тупым стуком вошел кулак, и рука, и весь Славка, и вынырнул уже совсем не Славка, ааааааааааа.
Он судорожно хапнул воздух распяленным ртом и вскочил. Верней, попытался вскочить, но неловко и болезненно затрепыхался мордой в пол.
Это была глупость, как в кино, блин. Страдать из-за первого трупа, когда этих трупов за плечами болталось — не то что сосчитать, вспомнить невозможно. Первый тоже не помнился. Он снился. Всякий раз неправильно. Будто Славка его не быстрым скрутом головы кончил, а кулачками, как сейчас, забил, или башкой по камню, или затоптал — а были в дюпель больные варианты типа выдавливания глаза или кадыка. Бред, и ничего не сделаешь — приходит, особенно с перепоя. Поэтому Славка и не напивался практически. Вчера тоже не напивался. Какого ж тогда, интересно?
Это двойная глупость была — вскакивать прямо из сна. Можно шарахнуться о светильник, сустав выбить, с кровати сковырнуться, в дружеский сюрприз башкой влететь, подругу пришибить — многое можно, и все ненужное. Из сна надо выплывать, а еще лучше выходить — твердо и спокойно.
И тройная глупость была — пытаться вскочить, не удостоверившись в наличии и целости рук, ног и иных полезных ответвлений организма. Вот и мучайся теперь от невнятной боли и давящего подозрения, что ответвлений недобор.
По уму, следовало немного полежать, прозванивая периферию, тестируя неполадки и не показывая потенциальному наблюдателю и противнику, что вот он я, проснувшийся и готовый к употреблению. Но после замечательно шумного подскока это был бы совсем тупняк. Тупым Славка казаться не мог.
Но продолжать подскоки было еще тупее.