Страница 47 из 58
Уже в 1704 году, после безуспешного обращения к своему сыну присоединиться к нему в осаде Нарвы, Петр выказал свое серьезное неудовольствие им. «Я могу умереть сегодня или завтра, — писал он Алексею, — но знаю, что Вы будете иметь мало удовольствия, если Вы не последуете за моим примером. Вы должны любить все, что служит славе и чести Отечества; Вы должны любить истинных советников и слуг, иностранцев или наших собственных людей, и не экономить никакое усилие для общего блага; если мой совет повиснет в воздухе и Вы не будете делать так, как я желаю, тогда я не признаю Вас своим сыном»[146]. Несмотря на разочарования, в начале 1707 года Петр дал своему сыну важную административную работу в Смоленске и Москве по подготовке людей и снаряжения для Шведской войны. И здесь Алексей полностью не сумел удовлетворить своего строгого наставника. «Я вижу, — писал царь в горе и в возмущении, — что Вы идете в слишком ленивом темпе в эти критические дни, чтобы самостоятельно заниматься делом». В октябре 1711 года царевич женился, по приказу своего отца, на иностранке и протестантке, принцессе Шарлотте Бруншвейг-Вольфенбюттельской. Брак определенно отражал намерение Петра усилить влияние России в Германии и утвердить позиции Романовых как европейского царствующего дома. Для Алексея, однако, это было просто еще одной нежелательной обязанностью, которую наложили на него, особенно потому, что брачный контракт даже не обязывал невесту принять православие. Наконец, в 1713 году после последнего усилия занять его наблюдением за судостроением на озере Ладога, что также потерпело неудачу, ему не давали никаких других официальных постов и ему было позволено жить полностью частной жизнью в Санкт-Петербурге.
Это положение было неудовлетворительно и непостоянно. Алексей не был политически активен; но в связи с его положением наследника трона он неизбежно стал символом сопротивления Петру и его политике, надеждой тех, кто ненавидел иностранные влияния, обижался на требования, которые царь предъявлял всем своим подчиненным, или завидовал власти Меншикова. Такие чувства были опасны и широко распространены. В 1712 году даже Стефан Яворский, тогда все еще главный представитель Петра по религиозным делам, хотя никогда и не бывший искренним соратником, назвал в проповеди царевича «нашей единственной надеждой». Здоровье Петра ухудшалось: непрерывная работа, бесконечные поездки и сильные запои были причиной того, что он часто болел. Надежды или опасения смерти царя сделали положение его сына еще более критическим, по крайней мере уже в 1716 году Алексей мог предполагать, что Петр проживет не более двух лет. В октябре 1715 года возник кризис: в длинном письме к царевичу Петр жаловался, что его радость в победах, которые были достигнуты над шведами, почти разрушена тревогой, «когда я вижу Вас, наследника трона, который так бесполезен для ведения дел государства». Затем последовала наибольшая сердечная жалоба: «Вы не будете ничего слышать о военных делах, даже если, — настаивал Петр — порядок и защита были основами всего политического правления». Возражение вызывает, продолжал он объяснения, не столько отказ Алексея играть активную личную роль в войне, сколько недостаток его интереса к борьбе, столь существенной для всего будущего России. Отношение царевича ко всему было глубоко неудовлетворительным. «Как часто я ни ругал Вас за это, и не просто ругал Вас, но бил Вас…, но ничто не преуспело, ничто в любом смысле, все ни к какой цели, все — слова, брошенные на ветер, и Вы не хотите ничего делать, кроме как сидеть дома и наслаждаться. Это, — продолжал Петр, — последнее предупреждение. Мой сын мог бы даже теперь измениться к лучшему. Но если нет, поймите, что я лишу Вас престолонаследия и брошу Вас как гангренозный член». Письмо заканчивается предупреждением, что, поскольку царь никогда не берег себя, он не будет беречь и бесполезного сына. «Лучше чужак, который способен, чем кто-то собственной крови, но бесполезный»[147]. Это письмо передает горечь, презрение и, возможно больше всего, совершенное непонимание, с которым Петр рассматривал своего наследника. Отец, неустанно активный, ведомый глубоким чувством ответственности и в то же время испытывающий недостаток и терпения, и воображения, просто не мог понять склад ума такого чуждого ему сына. Для Петра ситуация была проста. Имелась ясная линия обязанности, которой Алексей отказался следовать. Поступая так, он отклонял и скрыто угрожал всему, за что его отец боролся с таким трудом.
Алексей ответил на это письмо, спрашивая позволения отказаться от своего права престолонаследия. Но это само по себе не могло успокоить Петра. Царевич мог бы изменить свое мнение: в любом случае он был уверен, что тот останется центром для недовольства. Поэтому он должен был или полностью изменить свое отношение и активно сотрудничать с политикой своего отца, или отказаться от мира, уйдя в монастырь. В настоящее время Петр не торопил проблему; но в конце августа 1716 года он написал Алексею еще раз, из Копенгагена, требуя, чтобы его сын решил: или принимать активное участие в войне против Швеции, или стать монахом.
Это письмо заставило задуматься. Идея побега от ситуации, которую он ненавидел, уже сформировалась в голове царевича. «Лучше бы мне быть, — сказал он в 1713 году, — обычным чернорабочим, или в лихорадке, чем здесь»; и когда в следующем году он поехал на воды в Карлсбад в Богемию, Кикин посоветовал ему поехать оттуда лучше в Нидерланды и Италию, чем возвращаться в Россию. Теперь Алексей ехал в Данциг, как будто чтобы присоединиться к царю; но из этого города он сбежал в Вену, где, как он утверждал позже, Кикин и российский посол Веселовский уже подготовили ему прием. В течение нескольких месяцев его местопребывание держалось в тайне. Но к марту 1717 года стало известно, что он живет в замке в Тироле, предоставленном в его распоряжение правительством Габсбургов. Вернуть своего сбежавшего сына было для Петра срочной потребностью. Его отношения с Австрией быстро ухудшались, поскольку опасения и негодование, пробужденные российской оккупаций Мекленбурга, достигли своего пика. Во враждебных руках царевич мог бы стать опасным оружием против своей родной страны. Имелись сообщения, что Алексей, по прибытии в австрийскую столицу, попросил у императора Карла VI отряды для того, чтобы использовать их против своего отца, и сказал, что он также надеется на британскую поддержку. Царь также чувствовал, что престиж и его, и всей России был серьезно поврежден бегством его сына: это было выше всего, что он находил непростительным.
Карл VI и его советники находились в затруднительной ситуации. Они глубоко не доверяли Петру и отказывались выдать Алексея против его желания на милость отца. Но они также были встревожены угрозами вооруженной силы, которую Петр использовал уже не однажды, чтобы получить их согласие на свои требования. Поэтому они побудили царевича переехать из Тироля в Неаполь (австрийское владение, начиная с европейского мирного урегулирования 1713–1714 годов в конце войны за испанский престол), где он нашел убежище в замке Сан-Эльмо. Эмиссары его отца все еще преследовали его. В августе 1717 года правительство Габсбурга согласилось, чтобы П. А. Толстой, который выказал свои большие способности как дипломат, будучи российским представителем в Константинополе с 1702 по 1714 годы, мог поехать в Неаполь, представить Алексею письмо от его отца и вести с ним переговоры, если он все еще будет отказываться возвращаться после его прочтения. Основой этого решения было опасение, что Петр, если столкнется в Вене с полным отказом сотрудничать, мог бы использовать свои силы в Польше, чтобы напасть на Силезию и, возможно, даже продвинуться в Богемию, где началось значительное волнение среди крестьянства. Все же правительство Габсбурга предусмотрело, что Толстой должен видеть Алексея только в присутствии графа Дауна, губернатора Неаполя, или его представителя и что царевич должен быть уверен, что он не будет выдан против своего желания.
146
H. Устрялов. История царствования Петра Великого. С.-Петербург. 1858–1863. Т. VI. Приложение. С. 304–305.
147
Письмо Петра дается в изложении, в обратном переводе с английского. Н. Устрялов. История царствования Петра Великого. Т. VI. С. 546.