Страница 42 из 65
Принял для себя тогда Владимир тяжелое решение — работать исключительно честно. Всех денег не загребешь, а тех, что есть, на всю жизнь хватит. Беда была лишь в том, что другие сотрудники его универмага, больших барышей до того не видавшие, хотели иметь их здесь и сейчас. Кузьмичев, как мог, пытался навести порядок Что-то ему, конечно, удалось, но платой стала ненависть подчиненных. От складских рабочих — пьяниц и забулдыг, до первого зама — ставленницы председателя областного Роспотребсоюза.
Вот с этой дамы-зама история-то и началась. Служила она секретаршей нынешнего председателя Облпотребсоюза еще тогда, когда тот был первым секретарем Люберецкого райкома КПСС. Дневал и ночевал на работе. Днем носился по району, а ночевал в кабинете, чтобы не ездить домой в Ногинск Ну и секретарша стала задерживаться… До утра… Это бы еще ничего, но она подзалетела. Аборт делать отказалась категорически. Когда беременность стала заметна для окружающих, кто-то, естественно, стукнул в обком партии. Молодого партийного секретаря терять не хотелось, и первый секретарь обкома дал ему совет. Благо и у самого в жизни такие ситуации уже дважды случались. Перевели Киру Булычеву на непыльную работу в облисполком. И от Люберец подальше, и через облисполком квартирку в Черемушках ей сделать смогли.
Прошло уже лет десять с того времени. Интерес к Кире партийный секретарь, прошедший за это время путь через обком партии, профсоюз работников торговли Союза, ВЦСПС до председателя Облпотребсоюза, потерял. Но совесть партийца не позволяла ему забывать свою бывшую любовницу и внебрачного ребенка. Пусть и не на него записанного. Поэтому, когда Кузьмичев предложил свой универмаг числить под крышей потребкооперации, Булычеву ему замом и рекомендовали. Настоятельно. То, что она торговли не знает, — не страшно. Что там знать-то? А вот сына на ноги поставить сможет. Торговые деньги — большие деньги. И не сложные. Они же не от умения работать, а от умения фонды выбивать зависят. В этом Кузьмичев сам дока.
И тут — на тебе вот! — директор универмага решил работать честно! Радужные надежды Киры на быстрое решение проблем тяжкого быта стали рассеиваться, как „алмазный дым по углам дворницкой“. Что сие выражение означало, Кира не ведала, но часто слышала его от Кузьмичева. А все, что касается алмазов, для Киры звучало очень волнующе.
Когда Булычеву пригласили побеседовать к следователю по особо важным делам областной прокуратуры, испугалась она до одури. Позвонила своему „бывшему“. Тот подумал, что это на его счет. Сказал: „Молчи, меня спалишь — сына не поднимешь“. Пришла, а ее про Кузьмичева расспрашивают. Ну, на радостях, да еще и со злости, она и наговорила. И то, что знала, и то, что подсказал следователь. Домой уже не вернулась. Санкцию на арест прокурор дал с ходу, он торгашей искренне не любил. А то, что состав преступления у каждого из них имеется, ясно было служителю закона просто по определению.
Вот так завертелось дело. Первое большое „торговое дело“ после Елисеевского гастронома. Тамошнего директора Соколова уже расстреляли. А вот что ждет Кузьмичева, вся московская торговая братия ждала с большим интересом и волнением. Ладно, коли прихлопнут только его. А если как „хлопковые“ процессы пойдет? Если это только первая ласточка?!
Менты дело Кузьмичева тоже из рядовых сразу вычленили. Замаячило получить от него конкретику на гэбэшников! За Щелокова с Чурбановым отомстить ли хотелось, или просто показать, что они теперь главные? Не зря же перестройку объявили?
По показаниям Булычевой в тот же день, что и ее, но ближе к вечеру, арестовали Владимира. Обыски в универмаге, в московской квартире и на даче шли почти сутки. Ничего особо ценного не нашли. Сильно не удивились. Не молодежь, конечно, а опытные оперативники, — они-то знали, что и рубли, и валюта, и царские червонцы, которые у директора наверняка были, он дома хранить не станет. Но даже они присвистнули, когда попали на кузьмичевскую дачу. Тех, что в обыске не участвовали, коллеги, которым повезло посмотреть на это чудо первыми, позже специально приглашали. Ну ладно, три этажа кирпичной кладки, ну ладно, паркет по всему дому и в каждой комнате по чешской хрустальной люстре. Мебель, ясное дело, такая, какую и в заграничном кино-то не часто показывали. Но спальня! Все стены драпированы синим шелком, над кроватью голубой прозрачный палантин, а потомок… Потолок — зеркальный!
Составили опись имущества, наложили арест. Общая сумма, когда товароведческая экспертиза выдала цифры, звучала круче крутого — 220 тысяч рублей! Дача с содержимым одна потянула на 150 тысяч! А зарплата оперативника была со всеми выслугами, звездочками и прочими накрутками — максимум 150 рэ! Пролетарская кровь закипала с ходу. Взялись менты за Кузьмичева со страстью. Трясли все его окружение, как прошлое, так и нынешнее.
Но, как ни старались и оперативники, и следователи, мебельщики на бывшего коллегу ничего не дали. Вообще ничего! Зато универмаговские „пели“ от души. „Букет“ Кузьмичеву собрали цветастый. Спекуляция, взятки, новомодная статья — торговля из-под прилавка, халатность, злоупотребление служебным положением, подделка документов. Серьезная, расстрельная статья вырисовывалась, правда, одна — взятки, но главное, уж конфискация имущества была обеспечена.
Вести дело Кузьмичева взялся известнейший адвокат Гинзбург. Старый, опытный. Но вскоре по Москве прошел слух, что от дела он отказался. Ознакомился с материалами дела по окончании расследования, выполнил так называемую 201 УПК РСФСР и отошел. От клиента скрывать не стал — ему не просто намекнули, а прямо сказали — уйди из дела. И не кто-нибудь там из следователей, а прокурор Московской области. Благо однокурсник Попробовал было Гинзбург с комитетчиками пообщаться, а те жестко отрубили: „Мы в дело Кузьмичева не полезем!“ И добавили: „Ему передайте — про нас „запоет“ — до суда не доживет!“ Об этом разговоре Вадим узнал тоже от отца, которому кто-то из адвокатов пересказал сетования Гинзбурга на тяготы его „звездной жизни“. Надо же было как-то оправдывать перед коллегами свою трусость!
Во время разговора с женой Вадима донимал вопрос почему обратились к нему? Да, он демонстрировал окружающим, какой он хороший, да что там, суперхороший адвокат. Но сам-то знал — по уголовным делам он отнюдь не светило. Понимал, что и другим это известно. Ну, может, кроме мамы.
Так почему?! Это первое, что предстояло выяснить. Второе — за сколько? Садиться в такое дело, не имея не только четкой договоренности по цене, но и твердых гарантий оплаты, было равносильно самоубийству. Процесс мог легко затянуться на полгода, клиент перестанет платить, а отказаться от дела адвокат уже не сможет. Так, по крайней мере, вытекает из закона. Можно, конечно, так захалтурить, что клиент сам пожелает сменить адвоката. Но это означает, что процесс вернется к самому началу, а судье это точно не придется по вкусу. И достаточно будет намека от него родственникам подсудимого, что „мотать тому катушку“ и при этом адвокате, и при любом другом, как идея замены защитника умрет на корню.
Третий вопрос, будет ли судья отпускать из процесса хоть изредка в другие дела, встал перед Вадимом, поскольку у него уже было в производстве несколько гражданских дел с неплохими гонорарами. Возвращать деньги не очень-то хотелось…
И наконец, четвертое. Как сложатся отношения с родней и самим подзащитным? Это и в „однодневке“ немаловажно, а в большом деле может оказаться важнее всего прочего.
— Знаешь, я, пожалуй, встречусь с ними, а там посмотрим. — Вадим обращался к жене, хотя продолжал разговор сам с собой.
— С кем „с ними“? — отозвалась Лена.
— А? Что?
— Ты сейчас с кем говоришь? — Лена надулась.
— Извини, котенок! — Вадим погладил жену по щеке. — Я и вправду в растерянности. Сначала встречусь с тем, кто звонил, потом — с женой Кузьмичева. Если все нормально, съезжу в тюрьму.
— А Елино? Наш отпуск?