Страница 10 из 33
Победа была завоевана не без потерь для германской армии. Всего 40 389 человек (убитые, раненые и пропавшие без вести) плюс очень малые потери (около 5 500 человек) в авиации и на флоте. Более 10 500 немецких офицеров и солдат из всех служб было убито за 36 дней [76].
Триумф был настоящим и впечатляющим.
Уинстон Черчилль так охарактеризовал Польскую кампанию: «Прекрасный образец современного «блицкрига»; тесное взаимодействие на поле боя сухопутных и воздушных сил; жестокие бомбежки коммуникаций в любом городе, который казался привлекательной целью; вооружение активной «пятой колонны»; свободное использование шпионов и парашютистов; и самое главное – неотразимые броски больших количеств бронетехники» [77].
Немецкая армия была хорошо обучена и хорошо организована в целом. Ее военные традиции, а также прошедшие длительную подготовку офицеры и унтер – офицеры, которые служили в стотысячной армии Веймарской республики, обеспечили ей квалифицированное руководство. Ее однородность – этнически она состояла полностью из немцев – обеспечивала силу. Ее тактическая организация была проста и могла приспосабливаться к изменчивым требованиям современной войны. Так называемая «айн – хайт» (целостная система) уменьшила проблемы приспособления сил целевого назначения по форме и величине, которые требовались для выполнения их конкретной задачи; один унитарный составляющий блок можно было легко добавить к другому; нужное количество артиллерии, инженеров и т. д. можно было добавлять по мере модернизации подразделения.
Немецкая армия во Второй мировой войне породила силы целевого назначения; фактически в последующих боях многие ее подразделения, ослабленные потерями, были сгруппированы в силы целевого назначения (или «кампфгруппен» – то есть боевые группы, обычно называемые по имени их командующих). Для тех, кто тщательно изучил кампанию, Польша показала, что армия нацистского рейха была составлена из солдат, проявлявших большую тактическую и практическую инициативу на поле боя. Б.Х. Лиддел Харт прокомментировал это как «инициативность и гибкость в лучшем духе старой традиции», которые продемонстрировали немецкие командующие в Польше. Но, как отмечает Харт, «победа в Польше оказала отравляющее действие на Гитлера» [78].
Он стал еще более самоуверенным. После Польской кампании Гитлер все больше и больше играл роль главнокомандующего: он не предлагал, он располагал.
В Польской кампании, которую Гитлер рассматривал как полицейскую акцию, верховное командование не действовало, как таковое. Гитлер более или менее довольствовался ролью активного наблюдателя, он следил за кампанией вместе с небольшим и неактивным штабом из своей штаб – квартиры в поезде – специальном поезде фюрера, который обычно находился возле военного тренировочного района в Померании. Гитлер ездил на фронт, посещал штабы армий и корпусов, что – то предлагал, но не отдавал приказы. Польскую кампанию фактически вело высшее армейское командование (фон Браухич, главнокомандующий, и Гальдер, начальник штаба). Но Польша была исключением. Гитлер всегда жаждал власти, и он брал ее все больше и больше по мере продолжения войны. Во время кампании в Нидерландах (май 1940 г.) он четко дал понять, что был «теперь полон решимости руководить операциями сам» [79]. Пока победа осеняла его легионы, это не оказывало сильного действия, но когда неудачи и поражения иссушали лавровые венки, он становился все более догматичным и устанавливал все более жесткий контроль. Позже в войне, в частности после битвы за Москву, стратегию нацистов определял главным образом Гитлер; слишком часто, как это было под Сталинградом, она перестала быть гибкой, и малые поражения стали большими. Однако тактика немецкой армии почти до самого конца оставалась гибкой; ее солдаты брали инициативу до тех пор, пока полуобученные солдаты, приходившие на замену, и подавленные или неподготовленные граждане всех рас и наций Европы не образовали огромные бреши в их рядах, и это было вызвано неограниченными амбициями и грандиозными планами Гитлера.
Для большей части западного мира, пропитанного пропагандой о том, что немцы – это автоматы, марширующие только под дудку капризов Гитлера, это было трудно понять. Действительно, миф о том, что немецкая армия была жесткой неповоротливой структурой, бездумно выполнявшей приказы до последней буквы, долго не умирал. Польша не положила ему конец – его отбросили лишь те, кто хорошо изучил ее уроки. Этот миф все еще преобладал даже в американской армии, когда Соединенные Штаты вступили в войну тремя годами позже. Миф умер, как и многие американцы, на поле боя.
Польша поставила на вермахт клеймо лучшей в мире армии по ведению короткой войны. Но Гитлер и Геббельс не только создавали ей полную рекламу, они преувеличивали силу Германии и умаляли слабость Польши. Польская армия была сильна людьми – многие, если не все в ней, были мужественными людьми, однако ее стратегия оказалась некомпетентной, руководство – слабым, тактика – устаревшей. Кроме того, ее вооружение прошлой войны уступало немецкому. А самолеты и танки разрушили несовременную связь Польши так досконально и быстро, что согласованная оборона уже через несколько первых дней войны оказалась невозможной.
Западные комментаторы отмечали значение передовых танковых отрядов и внушающих ужас пикирующих бомбардировщиков «Штука», но не обратили внимания на то, что стало самым слабым местом на огромных пространствах России – «гужевые конвои снабжения немецкой пехоты, недостаточное количество тяжелых танков и бронемашин для личного состава, подразделений связи, специальных войск тыловой поддержки и снабжения и хорошо обученного резерва» [80].
Но эти недостатки компенсировала сила. Немцы придавали основное значение артиллерии – и это оправдалось. 88–миллиметровые зенитные пушки доказали свою универсальность при стрельбе по наземным целям и начали бороться за право называться лучшими пушками Второй мировой войны. Они были достойны славы, заслуженной ранее 75–мм французской пушкой в Первой мировой войне. Легкие дивизии были слишком легкими военными гермафродитами; позже они были преобразованы в танковые. Было и много других уроков, из которых Германия извлекла больше, чем Франция или Англия. Рейхсвер устранил слабые места и повел свое мощное пропагандистское наступление по всему миру, основанное на победе в Польше, а несколькими месяцами позже – на поле боя, когда его танки завоевали Францию.
Берлин окрестил Польскую кампанию «восемнадцатидневной кампанией» [81], а фильмы военной хроники о нацистской военной машине, которая катится по равнинам Польши, продемонстрированные в посольстве Германии в Вашингтоне, пересланные в Рим и попавшие в Париж и Лондон и показанные по всему миру, глубоко поразили нейтральных и колеблющихся, вдохновили сторонников, посеяли семена сомнения и пожали урожай страха.
«Дойчланд юбер аллес» – «Германия превыше всего» [82].
Но победа в Польше была для Гитлера двоякой, так как ознаменовала не короткую локальную войну, как он хотел, а начало Второй мировой войны – долгого, изнурительного тотального конфликта, который охватил весь мир. Но когда, немного позже, гитлеровские танки были остановлены у ворот Москвы, а Соединенные Штаты вступили в войну, «блицкриг» стал войной на истощение, войной нескольких фронтов, которую, как и Первую мировую войну, Германия выиграть не могла.
После победы над Польшей мания величия Гитлера проявилась с новой силой. Он был готов к новым и еще более великим победам: его военная машина мчалась по Европе, затемняла небо над Англией, охватила всю Западную Россию, расколола Средиземноморье, проникла в глубь Египта, чтобы отступить окровавленной и разбитой под Сталинградом и Эль – Аламейном и закончить свое существование в руинах Берлина.
То, что Гитлер начал 1 сентября 1939 года, после нападения Японии на Пёрл – Харбор 7 декабря 1941 года переросло во вторую тотальную войну века – войну, которая по географическому охвату была несомненно больше Первой мировой войны и даже более кровопролитной. Около 16 000 000 человек из 33 стран и доминионов, одетые в форму, были убиты или умерли. Вероятно, около 24 000 000 гражданских жителей погибли от бомб и снарядов, голода и болезней или в концентрационных лагерях от бесчеловечного отношения человека к человеку [83].