Страница 80 из 126
С шелестом отодвинулись занавеси, и перед ним, между свечами, возникла бледная фигура. Оливия Олдэм вышла к нему, и в свете колеблющихся свечных огоньков она казалась даже тоньше, чем на сцене, и гораздо бледнее. Ее волосы сейчас выглядели совсем белыми, и Марио вдруг засомневался — а сколько же ей лет? Ему почему-то казалось теперь, что она гораздо старше, чем выглядит…
Он впервые смог заглянуть ей в глаза — бледные, как и все остальное в этой женщине. Странные, бесцветные глаза — то ли бледно-голубые, то ли бело-золотые, но, наверное, это из-за отблесков свечей, подмигивавших во всех углах комнаты.
Оливия Олдэм тихо сказала:
— Привет.
Короткое слово заставило Марио подпрыгнуть на месте — словно его током ударили. Он почему-то не ожидал, что она заговорит — странно, но это казалось невозможным, абсурдным. Она казалась существом из другого мира. А тут — обычное приветствие. Если бы Оливия медленно растворилась в воздухе, Марио удивился бы меньше.
Она подошла к нему и протянула руку — неужели для пожатия?
— Вы мистер Чиполла? Присаживайтесь, пожалуйста. Хотите чего-нибудь? Чаю?
Она махнула рукой, и рядом с одной из свечей Марио вдруг разглядел самый обычный поднос с чайником и чашками. Как это он не сумел их увидеть раньше? Он еле-еле выдавил из себя что-то похожее на «да».
Голос Оливии — тихий и очень мягкий, действительно похожий на шепот — как-то сам собой заползал ему в уши. Марио плюхнулся на обитую черным бархатом кушетку. Он чувствовал себя до невозможности неуклюжим.
Оливия Олдэм осторожно опустилась на сиденье рядом с ним — вся такая хрупкая-хрупкая. В руках она держала чашку. Марио заглянул ей в глаза. Золотые. У нее золотые глаза. И тут же он понял: вот она, самая красивая женщина в мире. И тут же почувствовал, как по уши заливается алой краской.
И неловко полез в «дипломат» за диктофоном и блокнотом.
— Эээ… тут… эээ… Энни… нууу… в общем, ее отец…
— Энни сейчас у Джона Кендрика, — Оливия улыбнулась, отпила из чашки и подняла глаза на Марио. — Она его фотографирует. В лучшем свете. В смысле — в более ярком.
— Д-да.
И Марио попытался тоже глотнуть чаю. Ему много рассказывали про всякие такие вот странные ситуации за кулисами, про опасности и про… искушения. И снова взглянул на Оливию. Полумрак, мягкие драпировки — все это удивительным образом гармонировало с ее обликом. Белое платье струилось и колыхалось, подобно прозрачным плавникам диковинной тропической рыбки. У Марио закружилась голова, а по спине побежали мурашки. Он отхлебнул еще горячего чаю.
А ведь снаружи все по-прежнему, напомнил он себе. А он, Марио, здесь по делу: он должен взять интервью для школьной газеты, а Оливия Олдэм — она просто вокалистка группы «Шептуны». Вот и все. А всего-то в сорока футах отсюда, за стенами концертного зала, в Сан-Франциско все идет заведенным порядком: пятница, зима, дождь, люди стоят в пробке на въезде на мост Золотые Ворота, туристы из Омахи и Осаки катаются по городским холмам на канатном трамвае, а полоумные студенты из Беркли и доживающие свой век хиппи из Хейта (точнее, того, что осталось от района, — «Лето любви», увы, давно уже миновало) выстраиваются в длиннейшую очередь перед дверями Винтерлэнда…
Он резко встряхнулся и посмотрел на Оливию Олдэм.
— Мнээээ… эээ… ну… а как вы начали свою музыкальную карьеру…
Главное в интервью — начало. Задать первые вопросы, взять ситуацию под контроль. Но Оливия снова повела рукой — вот так по-особенному, как только она умела, и Марио почувствовал, что не может двинуть ни рукой, ни ногой.
Она забрала у него из рук чашку, поставила обратно на полку. Поднялась на ноги и жестом приказала подняться ему.
— Эээ… я вообще-то хотел спросить… — он все еще пытался справиться с положением, вернуть ясность мысли.
Как же здесь душно, нужно глотнуть свежего воздуха… Душно и затхло, и еще запах этот… Он смотрел на Оливию и не понимал — та ли это тоненькая девушка. Ибо сейчас она смотрела на него сверху вниз, нависала над головой, а комната то сжималась, то раздвигалась до чудовищных размеров.
— Ну… — попытался он снова задать обычный вопрос, — ну как «Шептуны»…
Она улыбнулась и кивнула — мол, продолжайте, продолжайте.
— Ну, понимаете, у вас тексты не совсем обычные. В смысле, я вот что хочу сказать. Зачем вы пишете песни про всякие такие… ну… нездоровые, гадкие вещи. Вот. К примеру, ваш новый альбом. Что это за название такое — «Ктулху»? Это что-то значит? Может, какая-то старинная…
— Да, — кивнула она в ответ. — Это имя связано с одной весьма древней традицией. Очень древней. Вы можете даже сказать — древней религией. Религией тех, кто знает о Старших богах. О тех, кто снова откроет им путь.
— А при чем тут «Шептуны»? В смысле, если это религия…
— Эту религию уничтожили, истребили миллионы лет тому назад. Но она существовала — втайне. В отдельных селениях. Пятьдесят лет тому назад про нас узнали, втайне атаковали — и почти стерли нас с лица земли, как в далекой древности. Вы можете прочитать обо всем об этом. Ищите в книгах писателя из Провиденса.
— Но… но… — пробормотал Марио.
— Но сейчас, — твердо продолжила Оливия, — сейчас нас уже не остановить. Сегодня вы увидите — все. Сегодня вы увидите, как четыре тысячи юношей и девушек раскачиваются и поют вместе с нами, двигаются в ритуальном танце, призывают Старших богов — и поклоняются им.
Ее тонкая рука на его предплечье теперь казалась не хрупкой, а твердой и беспощадной, словно выкованной из стали. И она действительно нависала над ним, глаза Оливии горели, а белое платье развевалось и шелестело, словно обладало собственной жизнью, и было не обычной одеждой, а неким разумным существом.
— Зачем вы мне все это рассказываете? Вас же снова уничтожат! Я напишу о вас. И это напечатают. А фотографии Энни…
Он не договорил — Оливия рассмеялась. Ее холодному, пронзительному хохоту вторил другой, басовитый и низкий. Марио крутанулся на пятках и увидел Джона Кендрика. В свете огоньков черный шелк его одеяния переливался, посверкивали на темном красные искры, ярко сиял огромный камень на золотой цепи. А рядом с Кендриком стояла Энни — с совершенно пустым, бессмысленным лицом.
— Четыре тысячи человек, — мягко прошептал Кендрик. — Четыре тысячи юношей и девушек накормят своей жизненной силой восходящего зверя, призовут открывающего врата, вернут в мир Старших богов.
— Мы позволили вам прийти, чтобы от этой ночи сохранились свидетельства. Пиши, о юноша, используй все свое умение.
Он развернулся к Энни:
— И ты, девушка, старайся в полную силу. Сегодняшняя ночь переживет века. И вскоре, когда музыка Ктулху зазвучит из тысяч колонок, в миллионах разумов, великий услышит нас. Он придет. И Старшие боги — вернутся.
Кендрик подошел к двери, открыл ее и крикнул:
— Старк! Пошли этого никчемного Гули за едой. Пусть и для наших гостей что-нибудь принесет. Мы верим в силу печатного слова!
И он расхохотался и снова захлопнул дверь.
Ричард Э. Лупофф
КАМЕРА! МОТОР! ШУБ-НИГГУРАТ!
Один из самых притягательных городов на Старретте носит имя — о, пожалуйста, не удивляйтесь! — Голливуд. Ну, вы, наверное, помните, что на земле тоже когда-то был Голливудлэнд, который потом стали звать покороче — просто Голливудом. А потом уже появился тот самый, знаменитый Голливуд-на-Луне — ну, где снимали потрясающие спецэффекты и делали сногсшибательные трюки со светом — там же притяжение меньше, поэтому проще тягать громоздкое оборудование.
В свое время построившие Старретт, этот гигантский искусственный мир, курсирующий меж звезд, решили, что традиции — дело благое. И так на Старретте появился свой собственный Межзвездный Голливуд.
Вы наверняка слышали про Старретт, но на случай, если нет, то вот вам базовые факты. Внешняя оболочка Старретта настолько велика, что в нее помещается целая экосистема (не говоря уж о целой экономике). Так, Старретт перемещается от звезды к звезде и от планеты к планете, напоминая чем-то гигантский высокотехнологичный цыганский табор.