Страница 68 из 126
— Пресвятая Дева Мария, — бормотал голос, самый звук которого исполнял сердце отвращением, отчаянием — ибо то был голос безумия. — Молись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти, о Пресвятая Дева, молись за нас, грешных…
Голос повторял эту фразу снова и снова, громче и громче и становился все более пронзительным и менее членораздельным — пока наконец не перешел в жалобный вопль боли и кромешного отчаяния. Изрядно напуганный Гамильтон вскинул луч фонаря и крикнул:
— Кто здесь? Отвечайте!
Голос смолк, и в коридоре слышался только мерный звук работающего мотора.
— Кто здесь? — снова выкрикнул Гамильтон. — Выходите на свет — быстро. У меня пистолет, учтите, я буду стрелять!
Из темной комнаты раздался глухой страшный смех, и Гамильтон почувствовал, как по спине побежали мурашки.
— С чего бы мне бояться смерти? — прогудел голос. — Мне, чья жизнь уже потеряна навеки!
— Что вы хотите этим сказать? Кто вы такой?
— Люди звали меня Данлэпом, — пробормотал голос. — Но ныне имя мне — ужас!
— Данлэп?! Так вы — констебль, что пропал несколько месяцев тому назад?!
— О да! Но если вы прибыли спасти меня, уходите! Слишком поздно!
— Но вы же еще живы… — начал было Гамильтон и шагнул к черному пролету арки.
Из тьмы послышался угрожающий пронзительный вопль, и американец застыл на пороге, дрожа от страха.
— Нет! Если рассудок дорог вам, не входите! — воскликнуло таившееся в темноте нечто.
— Чего же вы хотите? — воскликнул Гамильтон. — Я хочу помочь! Где Питтс и Таггарт?
— Бежали, — простонал голос. — И оставили меня здесь — в живых! Обрекли меня прозябать в подземелье — да будут они навеки прокляты! Сказали — здесь ты будешь вечно вспоминать тех, кого обрек на узилище! Останешься навеки здесь и медленно угаснешь во тьме…
Голос перешел на путаную скороговорку, бормоча и бормоча, становясь все пронзительнее и набирая силу. Гамильтон слушал эту жуткую литанию, бледнея от ужаса:
— О, я был прав — это они убили мальчика! Схватили и убили Томми МакКаллистера, но убили странно, странно, а почему? Потому что поняли, что его разум еще недостаточно окреп, не годится для их отвратительных дел, ха-ха, а мой окреп, я был очень умный, ха! Я сам пришел к ним, а они меня ждали!..
— Что вы хотите этим сказать? — вскрикнул Гамильтон, прислушиваясь к безумному бормотанию из темноты. — Что они с вами сделали?
— Использовали — ха-ха! Да, они вывели меня в беспространственное пространство между звезд и заставили подписать черную книгу Азатота, и я подписал, и мой разум похитили и сделали орудием страшного зла! И они вернули меня в эту комнату и творили ужасные, ужасные злодеяния!..
Гамильтону уже давно было ясно, что несчастный давно и бесповоротно сошел с ума, однако он словно прирос к камню, а голос все бормотал и бормотал, исполняя его душу черным страхом:
— И они посмотрели мне в глаза, и я стал видеть — очень далеко, ха-ха! И во мне поднялась сила, великая и нездешняя, и невидимая, и они принудили меня использовать ее — о, для ужасных преступлений! Сначала призвать, призвать, призвать — а потом убить! Боже, прости меня, грешного! Толстяка полицейского мне не жалко, не жалко, и юристов не жалко, и выжившего из ума старика судью с дутой харей — не жалко, не жалко… А вот последнее, последнее — в Берншире, оооо…
И голос сорвался в отчаянные всхлипывания и продолжил:
— О, возможно, тот человек и впрямь использовал богатство в неправедных целях, но они заставили меня убить на его глазах жену и маленьких девочек — Боже, прости меня! Я буду гореть в аду — вечно! За то, что сделал, буду гореть! Небо, сжалься надо мной, грешником! Здесь хуже, чем в аду, я хочу в ад, в ад!
И бормотание перешло в пронзительный крик, завершившийся отчаянным, полным муки и страдания воем. Взяв себя в руки, Гамильтон шагнул вперед с твердым намерением оказать посильную помощь безумному страдальцу. И направил луч фонарика в комнату. Фонарик высветил деревянный стол, а под ним переплетение проводов, трубок и каких-то механизмов — они-то, видно, и издавали гудение и посвистывание. А на столе Гамильтон разглядел некий бледный предмет продолговатой формы, укрепленный на железном кольце. Поначалу американец ахнул и решил, что ошибся, что этого не может быть, однако свет фонаря безжалостно высветил стоявшее на столешнице. И тогда Гамильтон все понял, и мужество покинуло его, уступив место паническому страху.
— Убей меня! — заверещало со стола. — Убей меня!
Но Гамильтон, задыхаясь от ужаса, уже бежал прочь, прочь по коридору, пронзительно крича и бормоча несуразицу Вылетев в просторную пещеру, он заорал с новой силой, и гулкое эхо загуляло под сводами, словно бы вышвыривая его прочь из царства ночи. И он помчался со всех ног тем же путем, каким пришел сюда, оскальзываясь и спотыкаясь, через комнаты и коридоры, прочь, прочь, вверх по скользкой смрадной лестнице, спасаясь из объятий отвратительного липкого страха. И все это время пронзительный вопль, идущий оттуда, из глубин, звенел в его ушах, лишь пришпоривая его в паническом бегстве из ночного подземелья и обиталища ужаса, который он все-таки сумел рассмотреть — и теперь уже никогда не забудет…
Гамильтон не помнил, как выбрался наверх. И к лучшему — есть мгновения, столь ужасные, что их лучше не пускать в память. Он пришел в себя, когда в лицо ему ударил пахнущий морской солью холодный ветер, и понял, что бредет, спотыкаясь, вслед за Эриком Скоттом вниз по заметенной снегом тропе.
— Мне пришлось их сжечь, — сказал Скотт. — Эти книги служили злу, им не стоило появляться на свет, такое не должно существовать под солнцем… Надеюсь, вы меня понимаете…
— О, я понимаю, — пробормотал Гамильтон. — Боже правый — я очень хорошо вас понимаю!
— Так что же увидели в подземелье? — осторожно поинтересовался Скотт, явно обеспокоенный состоянием своего спутника.
Гамильтон и впрямь дрожал, а лицо его покрывала смертельная бледность.
— И что же случилось с Питтсом и Таггартом?
— Они бежали — не спрашивайте, куда. Возможно, они скрываются в лесистых северных холмах. Или уехали в дальние страны. А возможно, отправились… еще дальше. Кто бы они ни были, их миссия исполнена — они отомстили. Надеюсь, мы с ними более не встретимся.
Что я увидел под замком?.. Я до сих пор до конца не уверен в том, что на миг предстало моим глазам, Бог свидетель, я пережил такой ужас, что не поручусь за то, что не галлюцинировал… Однако если чувства не обманули меня — ох, тогда я буду всю оставшуюся жизнь проклинать себя за то, что не исполнил долга милосердия — из-за постыдной слабости. Нечто, что некогда было констеблем Данлэпом, влачило противоестественное существование, поддерживаемое лишь средствами, неизвестными медицинской науке… Ибо, Эрик, то, что предстало моим глазам в той черной, мерзкой комнате под замком вовсе не было человеком. Нет, то была лишь говорящая, дышащая и отвратительным образом оживленная человеческая голова!..
Алан Дин Фостер
УЖАС НА ПЛЯЖЕ
— …Мистер Корфу, ну вы же все понимаете! Этому загородному дому (ранчеро) триста лет! Триста лет, мистер Корфу, триста лет великой истории! Здесь некогда жил испанский дон, это особенный дом!
Агент забежал сбоку и завлекающе прошептал:
— Дейв, смотри, упустишь, потом сам пожалеешь…
Дэвид Корфу лишь поморщился: фамильярность агента, резко сменившего тактику и обращение с официального «мистер Корфу» на непринужденное «Дэйв», раздражала, но пусть его. Сейчас он смотрел только на Джулию. А та вела ладонью по камню и посматривала на пустые цветочные горшки — словно уже видела, как в них распускаются азалии и петуньи…
Что ж, место и впрямь неплохое. До офиса в Санта-Барбаре недалеко, выезд на Тихоокеанское шоссе тоже близко, да и соседей почитай что и нет — по нынешним временам редкость для домов, стоящих на первой пляжной линии. Поблизости обитала лишь одна семья… ну и старый подметальщик, ковыряющийся в песке в поисках потерянных вещей. Но он, конечно, не в счет.