Страница 66 из 126
Возвращаясь все той же продуваемой всеми ветрами тропой над морем, он чувствовал себя не на шутку обеспокоенным. Безусловно, Таггарт вел себя безупречно вежливо, однако впечатление, что в замке сокрыта какая-то тайна, лишь усилилось. С одной стороны, Таггарт утверждал, что все подвалы завалены, с другой, вспоминая странные воющие звуки, Гамильтон мог поклясться, что они доносились снизу — а точнее, из глубины…
Интересно, думал он про себя, а что может издавать подобный вой? Чем больше он вспоминал, тем менее вероятным ему казалось, что стонет ветер или что-то неодушевленное. В вое явственно слышались мука и отчаянье, и теперь Гамильтона захлестнул гнев: неужели эти двое терзают в темном подземелье несчастное, беспомощное животное, подвергая его бесчеловечным и мучительным экспериментам? Так вот почему Таггарта так срочно позвали — на помощь? Ассистировать при какой-то мерзкой манипуляции? А может, все обстоит еще ужаснее? Конечно, все эти старинные книги сами по себе не представляют никакой опасности и являются просто сборником глупых суеверий, — ни один разумный человек не воспримет серьезно такую чушь. Однако кто сказал, что обитатели замка — разумные люди? А вдруг они безумцы, терзающие какое-то живое существо ради жертвоприношения и прочих абсурдных ритуалов?
Однако по дороге в Дункастер Гамильтон, снова и снова возвращаясь воспоминаниями к визиту в замок, вынужден был признать: ему не удалось уличить обитателей аббатства в чем-либо предосудительном. Однако обилие совпадений между старинными хрониками и неурядицами местных жителей после появления американцев не на шутку беспокоило Гамильтона. Аромат тайны, показавшийся ему поначалу таким дразнящим, сейчас не вызывал ничего, кроме подозрительности и отвращения. К тому же ему совсем не понравились старинные книги, твердящие о мести и нездешних силах. В общем и в целом вечер прошел удачно, однако оставил после себя крайне неприятное послевкусие.
IV
— Какое у тебя, однако, богатое воображение! — рассмеялся Мэйфилд.
После обильного ужина они уединились в хозяйском кабинете.
— Ты же сам сказал — тебя весьма радушно приняли. Так что же тебе так не понравилось?
Гамильтон удобно устроился в кресле с мягкой плюшевой обивкой, наблюдая за тем, как Мэйфилд разливает бренди.
— Ну… даже не знаю. Возможно, мне нужно было меньше слушать Эрика Скотта… Однако, должен признаться, из этого уютного кабинета обстоятельства моего путешествия уже не выглядят столь мрачно… Благодарю.
Он принял бокал с бренди из рук Мэйфилда и задумчиво добавил:
— Просто все это выглядит так таинственно…
— Да ну их, в самом деле, — отмахнулся Мэйфилд, протянул ему «Лондон таймс» и показал на статью.
— Посмотри-ка лучше на это — ты же у нас любитель всего таинственного. Приходилось слышать о «смертных муках»?
— Да нет… Я вообще-то поклялся в отпуске к газетам не притрагиваться.
— Ну да, а про лох-несское чудовище на прошлой неделе читал как миленький! Почитай, тебе будет интересно…
Гамильтон вздохнул и забегал глазами по строчкам. Судя по всему, несколько американцев, приехавших в Англию, в течение прошлого месяца погибли от странного недомогания, которое газеты с их страстью к дешевым сенсациям тут же окрестили «смертными муками». И хотя подобным образом умерло всего-то пять или шесть человек, случаи получили огласку и широко обсуждались. На самом же деле термин «недомогание» не слишком подходил обстоятельствам смерти жертв и использовался лишь за неимением лучшего. Доктора предпочитали говорить о «приступах», в то время как психиатры важно упоминали «суицидальную эпилепсию» и прочую высоконаучную белиберду, однако никто так и не смог обнаружить естественную причину, вызвавшую эти смерти. По правде говоря, полицейские уже заподозрили в них некую особо хитроумную форму убийства, хотя затруднялись объяснить, каким конкретно образом злоумышленники доводят жертву до смерти.
Обстоятельства гибели оставались неизменными от случая к случаю: смерть настигала несчастных неожиданно и всегда ночью, под утро. Жертва умирала быстро, спасти не удалось никого — поскольку приближающаяся беда не обнаруживала себя никакими симптомами. За несколько минут до смерти несчастные начинали испытывать сильную боль — иначе чем было объяснить их отчаянные, дикие крики, будившие соседей в окрестных домах. Предсмертная агония также объясняла жуткие гримасы, искажавшие лица жертв. Установить причину смерти не представлялось возможным, ибо люди умирали до того, как успевала прибыть помощь. В каждом случае в комнате обнаруживали значительный беспорядок, указывающий на то, что жертва билась в конвульсиях, раскидывая вокруг себя вещи.
Отстаивавшие версию убийства считали, что последнее обстоятельство как раз свидетельствует об оказанном жертвой сопротивлении, а также обращали внимание почтенной публики на то, что все жертвы происходили из одного и того же городка на Среднем Западе Соединенных Штатов. Похоже, каждый из них месяц или два тому назад принял решение провести отпуск в Англии — и это несмотря на скверную зимнюю погоду. Более того, всех их объединяла профессиональная принадлежность: они были либо юристами, либо служителями закона. Так, мучительная смерть настигла судью, бывшего начальника полиции, а остальные также были либо полицейскими, либо юристами. Таким образом, общность случаев представлялась очевидной, однако никаких зацепок блюстители порядка по-прежнему не могли отыскать.
Версия убийства не подкреплялась и результатами вскрытия: никаких следов насилия или отравления обнаружить так и не удалось. А медики, меж тем, полагали, что общность происхождения несчастных путешественников указывает на правильность их гипотезы, возлагающей ответственность за смерти на некую еще не известную науке заразную болезнь, и советовали американским коллегам внимательно следить за развитием ситуации на родине.
Когда Гамильтон поднял голову от газеты, на лбу его выступила испарина, а руки заметно дрожали. Мэйфилд, заметив его состояние, участливо поинтересовался, не плохо ли ему, однако Гамильтон поспешно отговорился усталостью — мол, он хотел бы сегодня пораньше лечь спать. И вправду, пожелав другу спокойного сна, он поднялся в гостевую комнату.
Однако уснуть ему так и не удалось. Память все время возвращала его к странным совпадениям — странным и предполагающим существование вещей настолько ужасных, что впору было усомниться в здравости собственного рассудка.
Всю ночь он проворочался в постели, пытаясь подвести под посещающие его фантазии хоть какое-то рациональное обоснование. Тщетно. Разум насмешливо подсовывал ему кусочки мозаики, которые складывались в весьма жуткую картину. Неужели прежний шериф, который, если верить Эрику Скотту, умер той же мучительной смертью, что и приехавшие из Америки путешественники, погиб из-за того, что заподозрил неладное? И как объяснить тот факт, что Таггарт и Питтс, судя по их выговору, тоже прибыли со Среднего Запада?
Выводы, к которым настойчиво подводил его рассудок, Гамильтон принять не мог — этому сопротивлялся его рациональный склад ума. Однако чем больше он пытался убедить себя в ошибочности собственных умозаключений, тем тревожнее становилось на душе. А кроме того, ему вовсе не добавляло душевного покоя воспоминание о жутковатом пассаже из запретного и ужасного «Некрономикона»…
С первым проблеском зари он выскользнул из гостеприимного дома Мэйфилдов и направился в книжную лавку Эрика Скотта. На улице стоял легкий мороз, изо рта с каждым выдохом вырывались облачка пара.
Старик уже спустился в магазинчик и перекладывал книги. Услышав настойчивый стук, он впустил Гамильтона, хотя и удивился столь раннему визиту. Однако вскоре удивление уступило место беспокойству — рассказанное Гамильтоном совсем не понравилось старому букинисту.
Дункастерским сплетникам не суждено было узнать, о чем эти двое разговаривали за закрытыми дверями. Однако все поняли: если уж охочий до прибылей и прижимистый старый Скотт заперся и не подходит к телефону — дело важное. Наверное, это и к лучшему: о том, что связывает области нездешнего ужаса и нашу обыденную реальность, лучше не говорить вслух. С уверенностью можно сказать одно: много старинных книг сегодня сняли с полок и просмотрели и вынесенное из них знание сопоставили с кое-какими фактами. Но что это было за знание, история умалчивает.