Страница 17 из 126
Музыка ошеломляла — возможно, потому что Наттолл что-то подмешал в кофе, и наркотик начинал действовать. Барт почувствовал себя чуждым сиюминутным заботам, отделенным от всего мирского — он медленно плыл, свободно колыхаясь в предвечных водах космического лона. Неожиданно он испугался: наркотик обострил действие чувств, однако лишил возможности шевелиться. Барт уплывал по течению, невесомый, как перышко, и совершенно беспомощный. Старинная книга соскользнула с колен и стала удаляться, оставляя за собой, как дым, слабый запах плесени. Протянуть руку и схватить книгу Барт не мог. Он находился слишком далеко, и липкий звук обматывался вокруг него горячим коконом.
Неожиданно музыка в его ушах вновь обрела стереофоническую ясность, и, где-то в глубине его разума, подвывающий вокал рассыпался пронзительными, рвущими струны гитарными рифами. Тонкий, высокий вопль прорезался сквозь растущую стену звука. Забили — лихорадочно, гипнотизируя своей монотонностью — барабаны, а надо всем плыли слова песни… Жуткие, идущие из безвременных глубин пересвистывания и чириканья дробью рассыпались у Барта в голове. Ему казалось, что завивающаяся раковиной вселенная — вся целиком — расположилась у него в мозгу и обрела голос. Он медленно крутился в черноте, пересыпанной звездной пылью, пересекая туманности и жмурясь от вспыхивающих с волнами звука сверхновых.
Басы вдруг приглушились и постепенно стали сходить на нет, мелодия зазвучала мягко-мягко, пение прервалось, но инструменты продолжали исполнять привычную тему. Барт снова плыл в роскошной на ощупь темноте, повинуясь ускоряющемуся ритму, и знал, что кроме звука в этом теплом огромном мире ничего и нет.
Затем заклинание зазвучало снова. Но Барт точно знал — этого не было в записи! Яростная, сверкающая и раздирающая страхом мысль искрой скакнула через его расфокусированное сознание. А ведь это, похоже, голос Наттолла…
И вдруг Наттолл пронзительно закричал. Голос его доносился откуда-то издалека. Ужас запоздало ворвался в сознание, и Барт затряс головой, пытаясь прийти в чувство. В комнате было очень холодно. Он по-прежнему сидел на диване — а приятель лежал, распростертый, на полу. Комнату заполняло нечто невероятно холодное и черное, и это черное заполняло все возможное пространство. Оно влажно липло к коже, подобно темной болотной воде, трясине черной ледяной ночи. Барт подскочил и взвизгнул… чернота отодвинулась… А потом свернулась и поползла по погруженной в тишину комнате. Отовсюду на него смотрели неподвижные, но до дрожи злые, отвратительные глаза.
Оно подплывало, прикидываясь обычной темнотой, подплывало прямо к нему! Барт почувствовал липкую влажность, отвратительные, мерзостно грязные, склизкие пальцы на лице… оно пробовало на вкус его кожу… пробовало его душу… вылизывало, сладострастно вылизывало его невидимыми, дрожащими от вожделения губами!
Барт вскочил и, шатаясь и придерживаясь за стену, сделал несколько неуверенных шагов. Пальцы что-то нащупали. Включился яркий свет, и чудовищная протоплазма ночи вспучилась, взорвалась внутри себя и улетучилась из комнаты. Барт съехал вниз по стене. Его лицо покрывало что-то склизкое, остро пахнущее болотным илом, оно заливало глаза и капало, смешанное со слюной с отвисших губ. От пакостной субстанции исходил отвратительный смрад.
Наттолл лежал, постанывая, на полу и пытался приподняться из лужи чего-то прозрачного и похожего на вязкий клейстер.
— Боже, как я благодарен тебе за свет! Алан! Мы забыли про пентаграмму! И теперь Черный… он на свободе!
Г. Ф. Лоукрафт [4]
ПОЛЗУЩИЙ ИЗ СЛИЗИ
«В одном я твердо уверена: все мы — марионетки в руках у некоего бесконечно злого, отвратительного Существа, чьи замыслы и цели, без сомнения, находятся за пределами смертного понимания; эта страшная Тварь мучительствует и истязает род человеческий с самого Начала Времен, а нечестивое поклонение Воплощенной Тьме и по сей день процветает в удаленных уголках земли».
Луиза Маэ Элкотт
Посети меня хоть легчайшее предчувствие безмерного ужаса, уготованного мне судьбой в тот злосчастный день, вне всякого сомнения, я бы развернул коляску и тотчас вернулся бы в Аркхэм. Однако же Запредельность выбрала промолчать и не известить разум смутной тревогой, а душевные силы мои находились в совершеннейшем равновесии все то время, пока я гнал взмыленных лошадей вверх по извилистой и ненадежной дороге к руинам невероятно древнего замка, увенчивавшего Холм Висельников. Развалины нависали над тропой, отчетливо вырисовываясь в затянутом грозовыми тучами небе. Погода выдалась несказанно мерзкая: в небе то и дело вспыхивали зарницы молний, подобные раскаленному железному пруту в руке безжалостного демона, приставленного палачом и надсмотрщиком к беспомощному, порабощенному, скованному цепями богу. Ветер выл, как исступленная толпа обессиленных от голода вампиров, жаждущих неудобосказуемых жертв и пиршеств, а дождь хлестал с небес, словно бы желая смыть погрязшее в грехах человечество с лица земли, в глазах существ космических являющейся, без сомнения, лишь комом жирной грязи, без конца производящей на свет личинок. В адских всполохах непрестанно бьющих молний, терзающих измученную твердь плетями адского пламени, среди призрачных вспышек, я наконец различил затаившуюся громаду оплетенных плющом обвалившихся стен замка Друмгул — побежденный временем, он сгорбился на лысой вершине холма подобно приготовившемуся к прыжку чудищу. Оскаленные горгульи на карнизах, наглухо закрытые ставнями, подобные затянутым бельмами глазам окна, провалившиеся купола, полуобрушенные башенки, заросшие мхом портики — на всем строении лежала печать неизбывного одиночества и запустения, эхом отзывавшихся в сокровенных глубинах моей истерзанной души.
Гулко бухнул и с чугунным грохотом раскатился гром (а был ли это гром?..), подобный хохоту безумного бога, и под чернильным, истекающим дождем небом я погнал упирающихся лошадей (возможно, несчастные животные проявляли здесь больше благоразумия, чем их одержимый хозяин…) под развалившуюся арку, сплошь заросшую непотребного вида грибными наростами, походившими на кривляющиеся лица в многоцветье огней преисподней. Мы оказались на запущенном внутреннем дворе замка. Словно из-под земли вырос насквозь вымокший конюший и принял поводья, и, пока он уводил приуставших скакунов в конюшню, я успел подивиться необычности его шаркающей, раскачивающейся походки и совершенному сходству чешуйчатого, сероватого, распухшего лица с жабой. В глазах столь неуместно походящего на земноводное существа играли огоньки злой насмешки.
Я не имел чести быть знакомым с хозяином замка, но обратил внимание, что тот не вышел поприветствовать меня к дверям осыпающегося парадного входа. Я прошел внутрь сам, распахнув древние, обветшалые, обитые тяжелым темным дубом двери. Меня встретил окутанный мраком, занесенный пылью, темный и сражающий запахом разложения и плесени холл. Невидимые черные тени разлетались в стороны при звуке моих шагов, и я, судорожно оглядываясь, примечал, что слабый умирающий свет, еле пробивавшийся из дверной щели, угасал по мере моего удаления от входа, слабел, истончался — и наконец исчез окончательно. Полусгнившая дубовая дверь гулко хлопнула за спиной, и я обнаружил себя в совершеннейшем одиночестве в зияющем, как пасть ада, и холодном, как воды Стикса, холле проклятого и погруженного в ночной мрак Замка Друмгул.
Приторный запах разложения донесся до меня из самых глубин лабиринта темных коридоров, и сердце мое затрепетало и заколотилось от страха. Я невольно попятился к дверям, и в конце концов обоняние мое, осажденное невыносимым смрадом, твердо приказало мне развернуться и покинуть замок. Но в то же мгновение из подобных могильным склепам залов донесся скрип ржавых железных петель — где-то растворилась дверь. Пальцы мои словно бы приросли к засову, и, объятый беспредельным ужасом, я бессильно созерцал приближающуюся шаркающую фигуру человека (а был ли это человек?..). Шаги эхом отдавались в пустой пещере огромного зала, а затем эта жалкая пародия на человеческое существо издала звук, вполне подходящий трупной бледности лица и кладбищенской затхлости лохмотьев. Его глаза встретились с моими — исполненными отвращения и страха, — и существо повторило фразу, которую я до того не слышал или же не желал слышать: «Добро пожаловать в Замок Друмгул!»