Страница 13 из 18
– Ах да, моих нервов, – вздохнула Джилли. – Одну минутку.
Она встала и сходила на кухню за стаканом воды и парой пилюль.
– Видите, я четко выполняю ваши рекомендации. Послушайте и вы меня – расскажите. – Она подалась вперед, и ее пальцы впились в подлокотники кресла. – Прошу вас… если не ради меня, то хотя бы ради Энн.
Он понимал ее – и не сумел ответить отказом.
– Уговорили, – произнес он. – Но, моя милая, то, что не дает вам покоя и омрачает вашу жизнь – это… это просто ужасное заболевание и ничего более. Иначе и быть не может. Поэтому, прошу вас, не смешивайте фантазии с реальностью – это прямой путь в сумасшедший дом…
И он рассказал ей остальное.
– Байки, которые до меня дошли… были просто невероятны! Легенды, рожденные наивным первобытным сознанием – вернее, первобытным невежеством. Видите ли, если говорить о Дагоне, то у островитян имелись свои собственные мифы, которые передавались из поколения в поколение. Их кровь была настолько испорчена, а внешность до того уродлива, – по всей видимости, эти дикари носили заразу в себе так давно, с незапамятных времен, – что они решили, будто созданы по образу и подобию своего творца, рыбьего бога Дагона.
Дикари о многом поведали морякам. Например, что в ответ на их молитвы Дагон подарил им не только изобилие рыбы, но и странный золотой сплав – судя по всему, его вымывало из местных гор в период дождей. Именно местные жрецы – шаманы-целители, жрецы культа Дагона и его Эзотерического ордена – тайком занимались изготовлением ювелирных украшений, часть которых дошла и до нас.
Однако современная легенда – та, которую можно услышать в Инсмуте и его окрестностях, – гласит иное: в обмен за богатый улов и золото островитяне отдавали своих детей морю – вернее, человекоподобным существам, что обитали в море, так называемым Глубоководным. Эти создания поклонялись Дагону и другим «божествам» морских глубин – в частности, великому Ктулху и Матери Гидре. В этом же предании говорится, что, обуреваемые жаждой золота, а также прочих знаков благосклонности со стороны полузабытых богов из сомнительных мифов (например, обещания вечной жизни), моряки Инсмута последовали примеру островитян и начали приносить своих детей в жертву Дагону. Впрочем, это были уже не столько жертвоприношения, сколько спаривания. Таким образом, обе легенды винят в появлении порчи смешанные браки: чистая человеческая кровь смешалась с кровью Глубоководных. Разумеется, таких браков быть не могло в принципе, потому что морскою народа не существует. И не существовало, однако это не остановило горстку самых опустившихся горожан. Они основали секту, доказательством чему является украшенный портиком и колоннадой храм, посвященный так называемому Эзотерическому ордену Дагона.
Все, теперь осталось рассказать лишь про «эпидемию» 1927–1928 годов…
Что ж, семьдесят лет назад наше общество отличалось гораздо меньшей терпимостью. Как это ни печально, но когда из Инсмута поползли слухи о том, как далеко зашла порча, о множестве больных и уродливых людей, которые там живут, то реакция федерального правительства была, на мой взгляд, неоправданно жесткой. Появись в те годы СПИД, реакция оказалась бы такой же – паника и поспешные решения. За этим последовала череда облав и арестов. Старые, полусгнившие дома на набережной сносили и сжигали. Однако никаких официальных обвинений не последовало, и ни один человек не был предан суду. Правительство твердило что-то невнятное о чрезвычайно заразной инфекции. Поговаривали, что заболевших тайком разместили по военным и флотским тюрьмам.
Таким образом, старый Инсмут почти полностью обезлюдел и даже спустя семьдесят лет практически не восстановил свою численность. Правда, теперь там имеется современная лаборатория, где работают специалисты – некоторые из них уроженцы Инсмута. Они продолжают изучать наследственное заболевание, а заодно оказывают потомкам тех, кто уцелел после полицейских облав 1928 года, посильную помощь. Я тоже работал там, пускай и недолго; признаюсь честно, занятие это неблагодарное. Я видел страдальцев на самых разных стадиях заболевания и порой мог предложить им лишь самую примитивную медицинскую помощь. Поскольку среди тамошних врачей и специалистов… как бы это помягче выразиться… бытует мнение, что для тех, в чьих жилах течет испорченная кровь, никакой надежды нет. И пока болезнь сама собой не растворится в общем генофонде, «инсмутскую внешность» не истребить…
Джилли восприняла его слова спокойно, даже слишком спокойно. Джеймисону подумалось о затишье перед бурей. Она смотрела, не мигая, куда-то перед собой, однако взгляд этот был скорее задумчивым, нежели отсутствующим. Несколько минут они сидели молча. Наконец старый доктор не выдержал и спросил:
– Ну что, Джилли? Вас все еще что-то тревожит?
Она перевела взгляд на него и ответила:
– Да, буквально одна вещь. Вы упомянули про вечную жизнь – будто морякам за поклонение Дагону и другим глубоководным божествам было обещано бессмертие… Но что, если некоторые отворачивались от этой веры, отступались от культа? Видите ли, незадолго до смерти Джордж частенько бормотал во сне, и я нередко слышала, как он твердил, будто не желает жить вечно – жить таким. Полагаю, он имел в виду свою болезнь. Но не могу поверить… хотя почему не могу ? Я верю, что он разделял подобные взгляды. Как вы думаете, в-в-возможно ли, что мой муж был членом этого инсмутского к-к-культа? И есть ли в нем хоть крупица истины? Хотя бы малая толика?
Джеймисон покачал головой:
– Хотя бы малая толика? Только в его воображении, милая моя. Поймите, чем хуже становилось Джорджу, тем больше болезнь сказывалась и на его психике. И он занялся тем, чем занимаетесь теперь вы – поисками несуществующих объяснений. А поскольку ваш муж наверняка общался с членами секты и потому знал бытующие в их среде предания, он наверняка уверовал, что хотя бы в чем-то они соответствуют действительности. А вам нельзя следовать его примеру. Нельзя, слышите?
– Но эта порча в крови, – произнесла она едва ли не шепотом. Голос ее прозвучал как будто из могилы. – У него, у Джеффа… а если у Энн т-т-тоже?
– Джилли, дорогая, выслушайте меня. – Старый врач твердо взял ее за руку. После той лжи и полуправды, которую Джеймисон поведал ей за эти полчаса, он приготовился сказать самую большую свою ложь. – Джилли, я знаю вас с дочерью – особенно Энн – уже достаточное время. Исходя из того, что мне известно об инсмутской порче, а также о вашей дочери, я готов поставить на кон мою врачебную репутацию и уверенно сказать: она нормальна, как и мы с вами.
При этих его словах Джилли облегченно вздохнула и чуточку расслабилась. Джеймисон понял, что пора уходить, и поднялся с кресла.
– Мне пора, – произнес он. – Уже поздно, а перед сном еще нужно кое-что сделать. С этими словами он направился к двери, однако на пороге задержался и добавил:
– Передайте Энн от меня привет. Жаль, не удалось сегодня повидаться. А может, это и к лучшему. Нам необходимо было поговорить.
Джилли проводила его (слегка пошатываясь, отметил Джеймисон) и уже в дверях сказала:
– Даже не знаю, как отблагодарить вас. У меня словно камень с души свалился. И так всегда, стоит с вами п-п-по-говорить.
Она дождалась, когда он сядет в машину, и, прежде чем закрыть дверь, помахала ему рукой.
Отъезжая от дома, старый доктор заметил краем глаза какое-то движение за шторой в окне верхнего этажа. Там располагалась спальня Энн. На какое-то мгновение ему показалось, будто в просвете между занавесками возникло ее лицо… ее огромные зеленые глаза. Интересно, подумал Джеймисон, и давно она проснулась? И спала ли она вообще? Если нет, девочка наверняка подслушала их с Джилли разговор.
А может, она уже и сама все знает?
Долгая зима с её хворями – ларингит у Энн, грипп у Дорин Тремейн – постепенно перешла в весну. В деревенских садах и в цветочных ящиках на подоконниках зеленые побеги превратились в цветы. Низкое небо прояснилось и с каждым днем все больше наполнялось голубизной.