Страница 18 из 23
Это было также время наших взаимных исповедей. Вообще-то я ненавидела фальшивую интимность, когда женщины шепчутся о своих несчастьях и грехах. Но Джедла словно толкала меня на этот мерзкий путь. И я должна была без конца рассказывать ей о своем прошлом, которое сама для себя считала уже безвозвратно ушедшим, которое было уже как бы и не моим.
Много ли было у меня любовников? интересовалась она. Кто из них мне нравился? Я их, несомненно, презирала всех, но ведь целовалась с ними. Ну, конечно, она хорошо все понимает…
Пришлось даже рассказывать о том первом моем поцелуе, после которого я увидела ее искаженное ненавистью лицо. Как же это так случилось, недоумевала Джедла, что она не помнит имени того мальчика? А почему я отказалась от помолвки?
— Сама не знаю…
Ну да, понятно, наверное от усталости и скуки… Мне, видимо, нужна постоянная смена мужчин, полагала она.
Я, конечно, должна была отвечать ей немного холодным тоном, с этакой дозой горечи в голосе, как бы слегка саркастично. Когда я мешкала с ответом, колебалась, она сама подсказывала мне его.
Она не удовлетворилась только сведениями обо мне. Ей надо было все знать и про моих сестер. Ее удивило и как-то даже разочаровало то, что они совсем были на меня не похожи. Может быть, именно потому, что они вышли замуж очень рано. Я их одобряла. Но у Мирием, рассказывала я, любившей и боявшейся своего мужа, сохранился тем не менее привкус, как говорила мне она сама, своей загубленной молодости. У нее не было времени воспользоваться ей. «Воспользоваться ей», — подхватила мечтательно Джедла…
Лейла же, рассказывала я, никогда не была сентиментальной. У ее мужа было прекрасное положение, приличное состояние, и она с самого начала приручила его родителей, став полновластной хозяйкой дома, а это было главным для нее…
Зло душило меня; Джедла плохо скрывала свое разочарование: все эти «мелочи» не волновали ее. Тогда я выплеснула ей семейную «подноготную», которую она и ждала от меня. В прошлом году, рассказывала я, одна из моих кузин сбежала из дому с молодым человеком. И тихо добавила: «С европейцем!» Ее родители все уверяли нас потом, что она уехала лечиться за границу. А одна моя подруга, у которой была безупречная репутация только потому, что она умела удачно и незаметно устраивать свои похождения и подбирала себе, дождавшись случая, только «хорошие партии», жила в свое удовольствие… Я приводила Джедле и другие подобные забавные «примерчики», которые волновали моих жадных до сплетен сестер. Так, я рассказала о своей молодой тетке, непорочной и наивной, которая вышла замуж в глубинке и попала в богатую семью одного местного святого. И была постоянно беременна. Пять раз рожала она девочек, а на шестой раз муж, отчаявшись, заставил ее избавиться от ребенка. Она приехала в Алжир, и ею занялась потихоньку Лейла. И надо же было так случиться, что именно на этот-то раз родился бы мальчик…
Постоянная обязанность будоражить душу Джедлы, насыщать ее тем, что ей хотелось узнать, измотали меня вконец за те несколько дней, что я рассказывала ей все эти глупости. Но вместе с безразличием привычки я обрела и свою былую трезвость, и горькую ясность ума. Зачем, думала я, сюсюкать с ней о моем отце, например? Или о том, что Мирием покорна своему мужу? И о том, что Лейла испытывает странное удовольствие от того, что содержит прислугу европейского происхождения, что она хочет убедить саму себя, что деньги, свобода, «европейское» образование всех нас испортили, а уж меня-то больше всех других? Зачем Джедле вообще знать, что, конечно же, Лейла права?
Глава XII
Я ответила на письмо Али. В нескольких словах успокоила его, что Джедла никогда еще не была такой спокойной, в таком хорошем расположении духа. И отправила письмо, без всяких угрызений совести. В тот момент у меня и мысли не было поторопить его с возвращением, дабы уберечь свою жену — и меня тоже — от того, что мы затеяли.
Я была уже готова на все. Хотя, по правде, временами мне было больно и трудно переносить наше заговорщичество и точившую меня изнутри ненависть. Я искала спасения в общении с Мирием, но напрасно. Потому что уже не могла больше находиться вдали от одинокого жилища и дикого сада, где обитала Джедла.
Отрешенность и сосредоточенность Мирием на самой себе и на предстоящих родах, ее сияющее довольством лицо раздражали меня, действовали даже как-то оскорбляюще. В придачу ко всему ее муж меня теперь попросту игнорировал. Я даже уже грустила о том времени, когда он испытывал ко мне презрение и я, по-детски стараясь спровоцировать его, закуривала в его присутствии сигарету, ходила в брюках, вызывающе вела себя, а он демонстративно молчал. Единственно, с кем он смеялся, позволял себе расслабиться, были его дети. Тогда я видела на его неприятном лице выражение счастья, которое смущало меня. Каждый вечер он уходил после ужина погулять перед сном с Рашидом, и я почти ревновала их друг к другу, видя, как они идут вдвоем по дорожке сада в молчаливом согласии. От нечего делать я много спала или дремала. Забыла и о море, и о машине, и о своих одиноких прогулках. Все утешала себя тем, что эта серая жизнь помучает меня еще недельку, а потом приедет Али и необыкновенные события обрушатся водопадом.
Расслабленная, вялая, утомленная, я целыми днями валялась в кровати и все мечтала о том, когда же я начну играть свою роль в готовившемся спектакле. Словно иная, полная драматизма жизнь должна была раскрыться передо мной, и я чувствовала себя созданной для нее.
Время текло в приятной томительности ожидания. Медлительная истома долгих летних дней была пропитана близящейся развязкой. Я заставляла себя подняться, чтобы пойти повидаться с Джедлой. Хотя не испытывала в этом особой нужды — она как бы всегда была рядом со мной.
Я помню день, когда я прервала это свое ожидание. Мирием попросила меня исполнить кое-какие поручения в Алжире и привезти к нам Лейлу. Накануне мне передали, что Джедла собирается ко мне присоединиться. И мы поехали вместе. Она молчала всю дорогу. Взгляд ее снова блестел, пылал каким-то внутренним светом. Я не осмелилась ее ни о чем расспрашивать. Я знала уже по опыту проведенных с ней в полном молчании дней, что в такие минуты она становится совсем недосягаемой и чужой.
В Алжире она меня покинула, ушла по своим делам. Но когда, возвратившись, она все так же безмолвно села в машину, даже не заметив там с любопытством смотревшую на нее Лейлу, я начала злиться. Мне вдруг показалось, что Джедла решила нарушить наш с ней договор. Перед самым своим домом она с холодной вежливостью попрощалась с Лейлой, а мне, поколебавшись, быстро сказала:
— Надо будет тебе зайти ко мне на днях.
Голос ее дрогнул при этом. Но я решила все-таки выждать два-три денька, прежде чем удовлетворить свое любопытство: кто знает, думала я, не обратится ли вновь моя тревога, которую я смутно тогда уловила в своей душе, в очередное разочарование?
Но Джедла сама прибежала ко мне на следующий день, что случилось с ней впервые. Она, правда, не захотела ни войти в дом, ни выпить кофе, как ни уговаривала ее Мирием. Попросила меня найти какой-нибудь предлог, чтобы уйти с ней. Мы сели в машину и уехали подальше. Я не хотела задавать ей вопросов. Вела машину на большой скорости и ждала, когда она заговорит. Джедла сидела рядом, закрыв от ветра глаза. Казалось, что она сейчас вся во власти скорости и не думает ни о чем.
Я остановила машину неподалеку от дикого пляжа, уже вовсю залитого солнцем, где мы не раз бывали с Али и Хассейном. И вот теперь я, повинуясь чувству, приехала снова сюда, потому что мне хотелось напомнить Джедле о нашем с ней договоре. Я все спрашивала себя, пока мы укладывались загорать на песке, зачем она пришла ко мне, может быть, чтобы от всего отказаться? Наверное, у нее теперь не хватает смелости. Я думала также о том, что уже скоро должен приехать Али, что еще постоят такие же прекрасные деньки, как сегодня, и что мы, конечно, и Джедла тоже, опять встретимся, а там видно будет…