Тайна в его глазах

На пятой фотографии, без сомнения, гостиная ее дома. В центре — диплом учительницы, и Лилиана, держащая его, уже чуть старше, гордая, с широкой улыбкой. Группа друзей (соседей?) вокруг нее, ближе всего — мужчина и женщина, очевидно гордые родители. Паренек на этой фотографии был с правой стороны: опять темные вьющиеся волосы, тот же нос, та же зажатость, взгляд, устремленный не в камеру, а на девушку, улыбка которой освещает фотографию.

И последняя, лучшая (предельно простая и отчаянно правдивая, молчаливая и одновременно кричащая о бушующих в душе страстях): паренек почти повернулся спиной к фотографу (опять те же люди и выпускница, но уже без диплома) и неотрывно смотрит на противоположную стену. Там, почти на уровне его носа, рамка с фотографией, без сомнения, ее, Лилианы Эммы Колотто, повешенная как будто бы специально для него — почти в экстазе поглощенного созерцанием. И он даже не обращает внимания на то, что в этот момент снимают другое фото, со всеми друзьями, родственниками и соседями, смотрящими в объектив. Все, кроме него, выходят на передний план, а он предпочитает потеряться в этом молчаливом созерцании, отгородившийся своей одержимостью от взглядов остальных. Конечно же он не может знать, что другой человек, за полторы тысячи километров от него и на расстоянии в несколько лет, смотрит на него, в то время как он смотрит на нее. И что этот другой человек, каковым являюсь я, только что чудом заметил его. Допустим, всегда хорошо смотреть правде в глаза, с чувством фатальной обреченности искать во всем истину, тем более что принято считать, будто так ненавистная многим неуверенность плохо уживается с этой самой правдой, а потом, расцепив, распутав хитро сплетенные факты, можно неожиданно осознать, что правда — это еще и удача.

В течение какого-то времени я думал, что Моралес был абсолютно далек от той мысленной революции, которая только что меня захватила. Но когда я внимательнее присмотрелся к нему, то увидел, что он роется в своем портфеле, словно прилежный ученик. Он вытащил твердый картонный фотоальбом с золотыми орнаментами. Открыл его. Там не было фотографий: картонные страницы, разделенные калькой, были пусты. Позднее я заметил, что каждая страница была слегка ободрана, стало понятно, что Моралес вырвал оттуда фотографии, которые выложил в стопки и показал мне. Но что же он делал сейчас? Он был столь внимателен к деталям, что вряд ли искал еще одну фотографию, нечаянно пропущенную и оставшуюся на своем месте в альбоме. Он переворачивал лист за листом уверенными жестами человека, который не хочет ошибиться. Альбом был толстым. Почти в конце он остановился на одной из страниц. Там разделительная калька была заполнена какими-то записями, сделанными простым карандашом. В нижнем углу был список слов, похожий на список имен и фамилий.

Моралес вскинул взгляд к фотографиям, которые я только что показал ему. Выбрал одну, с пикника. Поднял кальку и положил на фотографию. Когда силуэты, нарисованные на кальке, совпали с фигурами на фотографии, я понял, в чем дело. Они точно повторяли друг друга, и на каждом силуэте на кальке был свой номер. Моралес ткнул пальцем в едва различимый силуэт вечного созерцателя Лилианы.

— Девятнадцать, — прошептал он.

Мы оба направили взгляды на список.

— Пикник на даче Роситы Каламаро, 21 сентября 1962 года, — прочел заголовок Моралес, а потом правым указательным направился вниз по списку до искомой строчки. — Номер девятнадцать: Исидоро Гомес.

13

Уже прочитав письмо два раза (первый раз при получении, второй — вслух), Дельфор Колотто решил сделать это еще раз, пока его жена ушла в магазин, чтобы удостовериться, что он все понял правильно. Он нацепил очки и присел на кресло-качалку в галерее. Читал медленно, чтобы не сопровождать чтение движениями губ: было бы неудобно, если бы кто-то увидел его так в палисаднике.

Закончив, он снял очки и сложил письмо по первоначальным линиям сгиба. Бумага была мягкой и очень белой, резко отличавшейся от грубой, похожей на наждак кожи его рук. Он все понял, несмотря на изначальное опасение, так как некоторые росчерки в паре написанных изящным почерком строк вызывали у него сомнения. Особенно он напрягся на «в полнейшей требовательности». У него были идеи, что это могло бы означать, но на всякий случай он заглянул в словарь, который его девочка оставила дома, и — святые угодники! — его зятю была нужна помощь… срочно, очень нужна, обязательно. Начиная с этого момента, ему стало все ясно. Зять заканчивал письмо словами «отдаю дело в ваши руки», потому что уверен, что «у вас это получится в лучшем виде». В этом и была сложность поручения, из-за которого Дельфор Колотто чувствовал, будто ему в штаны насыпали горячих углей, и чувство это не покидало его.

Он поднялся. Оставшись сидеть в палисаднике, единственное, чего бы он добился, так это еще больше разнервничался бы. Может, план и не был хорош, но другого не приходило в голову. Зятю надо было яснее выражаться в своем письме. Дельфор чувствовал, что он не был до конца с ним откровенен. Думал, что ему нельзя доверять? Или, что еще хуже, раз он не закончил школу, значит, вообще полный идиот? «Лучше не накручивать себя», — подумал Колотто. Может, он не вдавался в детали, чтобы не заставлять его нервничать еще больше? В таком случае он поступил правильно. Если уже и так, с тем немногим, что он знал, и с тем многим, что себе нафантазировал, он сходил с ума и едва смог ночью сомкнуть глаза. Может, если бы он знал больше или если бы подтвердилось то, чего он боялся, было бы еще хуже. Кроме того, зять всегда ему нравился, хотя это «всегда» было несколько велико для… Сколько раз они виделись? Три, четыре максимум. Не так много, честно говоря, он его и знал, но, черт возьми, парень не был в этом виноват.

Эти мысли дали ему последний толчок, в котором он нуждался. Он вошел в дом, прошел в спальню, взял рубашку, аккуратно висевшую на спинке стула, и надел ее поверх майки. Заправил ее в брюки и затянул ремень. Вышел из дома и дошел до угла. Кивнул паре соседей, которые сидели и пили мате у своих домов. В декабре выпало несколько дней ужасной жары, и все искали хоть глоток свежего воздуха в относительной вечерней прохладе.

За углом он свернул направо. «Это же наша общая мансана», — подумал он. И почувствовал себя неудобно от собственного ворчания. Остановился напротив дома, так похожего на его собственный, да и на все остальные, построенные по государственному плану. Небольшой садик перед домом, галерея, дверь, сбоку от нее два окна, американский потолок. Постучал в дверь. Две собаки залаяли и прибежали из задней части дома. Донесся голос женщины, шедшей открывать, она почти заставила псов замолчать. Сеньора невысокого роста, белокожая, со светлыми глазами, вышла, вытирая руки о передник:

— Как дела, что расскажете, дон Колотто? Вот так сюрприз — видеть вас здесь.

— Да так, потихоньку, донья Кларисса, потихоньку.

Было видно, что женщина не знала, что еще сказать.

— Как ваша жена? Давненько я ее не видела в поселке.

— Да тоже, знаете, потихоньку. Чуть получше. — Дельфор почесал затылок и нахмурился.

Женщина поняла это как желание сменить тему, протянула руку, чтобы открыть калитку, и продолжила:

— Ну, вы проходите, проходите. Будете мате?

— Нет, донья, большое спасибо. — Он выставил вперед ладони, как бы мягко, но уверенно подтверждая свой отказ. — Спасибо, но я так зашел, на минутку. На самом деле я ищу вашего племянника, Умберто.

— А-а…

— Для одной работенки. Там, на строительном дворе, в муниципалитете, распорядитель попросил меня кое-что переделать у него дома. Понимаете? И мне, наверно, будет нужен помощник, и я тут подумал, что лучше всего Умберто…

— Ох, ну как же жалко, дон Колотто. Дело в том, что он уехал помочь моему брату, знаете, на ферме, там, в Симоке.

— А… конечно. — Колотто подумал о том, что дело оказывается для него простым. В любом случае, хоть беседа и продвигалась по его плану, ему это стоило нервов, но не было невозможным. — Вот досада. Я ведь, чтобы не доверять работу незнакомым. Понимаете?