Страница 16 из 53
— Уже почти готово, — сказал он, вытаскивая из коробки последнюю порцию фотографий и раскладывая их по стопкам передо мной.
Каждый раз, когда он выкладывал фотографию, Моралес брал в руки карандаш и вычеркивал строку в длинном пронумерованном списке. Не возникало ни малейшего сомнения, что этот тип обладал скрупулезной аккуратностью. Пока он раскладывал последние, я заметил, что список доходил до номера сто семьдесят четыре, и испугался, что придется ужинать слишком поздно. Я слегка пожалел, что не позвонил Марселе перед тем, как выйти из Секретариата. Пойти сейчас на улицу искать телефон-автомат было бы мучением, но я не мог оставить все вот так, не предупредив ее о том, что задержусь. Зачем добавлять еще одно полено в угасший костер наших встреч и невстреч? Не то чтобы мы были в ссоре. Нет. Даже и не в ссоре. Просто я один, видимо, чувствовал, как нарастает холод между нами.
— Я их расположу в порядке. Сначала эти, — сказал он мне, протягивая первую порцию фотографий, — когда Лилиана была еще маленькой.
Уже по этим фотографиям было видно, какая она красавица. Или я это видел, потому что ясно помнил ее последние фотографии, на которых ее красота прокладывала себе дорогу среди полного ужаса? Фотографии девочки были типичными для того времени. Многие из них были сделаны в студии. Ничего неожиданного. Лучшая одежда, аккуратная прическа. Я представил себе ее родителей, разыгрывающих ее за спиной фотографа, чтобы помочь появиться этим улыбкам, которые наверняка тонули в смущении после каждой вспышки.
— На этих Лилиана уже постарше. Пятнадцатилетие… и все такое. Еще до того, как она приехала в Буэнос-Айрес, понимаете?
— Я не знал, что ваша супруга приезжая. Вы тоже не отсюда?
— Я — да, отсюда. Я вырос в Беккаре. А Лилиана из Тукумана. Из столицы, из Сан-Мигеля. Приехала уже после того, как получила диплом учительницы, переехала к теткам.
Было видно, что семья приобрела фотоаппарат, потому что фотографии уже не были такими выстроенными. Группа девушек на берегу реки, в купальниках, в сопровождении матроны неопределенного возраста и вида, исключающего пререкания. Две девушки в белых фартуках, держащие флаг Аргентины. Одна из девушек — Лилиана. Белый мохнатый пес, низкорослый, играющий с девушкой, конечно же с Лилианой.
Фотографии с пятнадцатилетия. Их много, все увеличенных размеров. Лилиана в светлом платье, ожерелье в два ряда, накрашена немного ярковато, наверное, слишком много теней на веках. Фотографии со столами, с каждой группой приглашенных: группа почтенных стариков, наверняка бабушки с дедушками и двоюродные бабушки и дедушки; следующая — группа девочек, большинство из них те же, что и на фотографии в купальниках на берегу реки; еще одна — группа юношей, облаченных во взятые напрокат или одолженные костюмы; еще одна — группа детей, видимо племянники и племянницы. Фотографии вальса, на площадке между сдвинутых столов — с папой, с дедушкой, с братом и затем с бесчисленным количеством молодых людей, которым этот миг и обстоятельства позволили замереть в танцевальной позе, обнимая за талию такую красотку.
Сложно сказать, где именно проходит пикник, может, в Палермо, но по выражению лица Лилианы — все еще в Тукумане. Ей здесь шестнадцать, максимум — семнадцать. Группа девушек и молодых людей, сидящих на траве, около ручья.
— А это, когда мы начали встречаться, — сказал Моралес, пододвигая ко мне следующую стопку. Там было всего несколько фотографий. И Моралес добавил, словно извиняясь: — Их немного. Мы встречались всего лишь год.
Это меня порадовало, ведь оставалось еще много снимков, а мне хотелось все же закончить побыстрее, и я боялся показаться бестактным. Я всегда чувствовал одно и то же, когда рассматривал фотографии: искреннее любопытство, истинный интерес к этим жизням, представленным в молчаливой вечности на глянцевом картоне, и вместе с этим — глубокую меланхолию, ощущение потери, неизлечимую ностальгию. Потерянный рай за каждым из этих маленьких моментов, словно выскочивших из прошлого, как глупые зайцы, не имеющие возможности выбраться из луча фар. Меланхолия уже начинала давить на меня, но пока еще оставалась большая часть коллекции. Я протянул руку к другой стопке, словно желая отступить от либретто, подготовленного для меня Моралесом, и он не лишил меня этой свободы, за что я был ему благодарен.
— Это — когда Лилиана получила диплом учительницы, — прокомментировал Моралес без малейшего намека на горечь, которая, как я боялся, могла охватить его в любой момент, — после этого она отработала всего лишь год перед тем, как переехать сюда.
Это были недавние фотографии. Прически женщин, лацканы мужских костюмов, узлы галстуков — все это говорило о «совсем недавно»; все это уже не казалось мне столь ностальгирующим. Видно было, что в семье этой девушки любили справлять события. Всегда накрыт стол, на стене какое-нибудь украшение, соответствующее случаю, множество стульев, чтобы разместить такое количество друзей, родственников и соседей, которые повторялись на каждом праздновании.
Не знаю, почему я задержался там, где задержался. Может, потому, что мне всегда нравилось смотреть на второстепенные вещи, которые находились на заднем плане. Я перестал перебирать стопку и остановился на той фотографии, которая была у меня в руках. Довольная Лилиана, окруженная девушками и молодыми людьми, наряженная в светлое платье, простое и легкое, видимо летнее, держала в руках свой диплом. Я поднял взгляд на Моралеса:
— Можете еще раз дать мне фотографии с пятнадцатилетия? — Я постарался, чтобы моя просьба звучала как можно более обыденно.
Моралес исполнил мою просьбу, но посмотрел на меня несколько странно. Когда он передал мне их, я быстро нашел то, что меня интересовало: одна из танцевальных фотографий, на которой Лилиана позировала с толстым сеньором, лысым и улыбающимся, видимо дядей, и еще одна — с пареньком, почти незаметным, взгляд которого был устремлен вниз. Я оставил эти фотографии поверх стопки, подвинул ближе остальные, с дипломом.
— А сейчас найдите мне, пожалуйста, те, с пикника, который в парке, где много деревьев, которые вы мне уже показывали. Вы поняли, о чем я?
Моралес выполнил и эту просьбу, но ничего не сказал. Однако я понял, что он почувствовал мою смущенную уверенность и не хотел отвлекать меня своими просьбами разъяснить эти неожиданные просьбы. Когда нужные фотографии оказались у меня в руках, я быстро отобрал из них две. Это были общие планы, включавшие всю группу.
— В чем дело? — После некоторого молчания он все же отважился спросить меня, но в его голосе явственно слышалось сомнение.
Я выбрал четыре фотографии и сейчас просматривал остальные стопки, не обращая внимания на те, где не было бы одного человека. Отобрал еще две. Теперь у меня в руках было шесть фотографий. Остальные сто шестьдесят восемь я резко отодвинул. Наверное, нужно было объяснить Моралесу или сделать хоть какой-то жест, который дал бы ему понять, что я услышал его вопрос. Но моя идея была столь неожиданной и одновременно рискованной, что в глубине души я боялся; чтобы ответить, я задал вопрос:
— Вы знаете этого парня? — Я говорил и одновременно расчищал место на столе, рискуя скинуть все остальные фотографии на пол. Я, торопясь, в беспорядке, разложил перед ним шесть отобранных.
Моралес рассмотрел их, послушно, но растерянно. Никогда раньше до этого пятничного вечера он не обращал внимания на эти лица, но сейчас был вынужден рассматривать их целую вечность, и даже если бы он теперь закрыл глаза, то все равно продолжал бы видеть их. Потом он в конце концов просто ответил:
— Нет.
Я развернул фотографии к себе, стараясь не заляпать их пальцами. На фотографиях с пикника паренек в светлой рубашке, брюках и кедах, почти с самого края группы с левой стороны, подставлял фотоаппарату свой профиль, наверное слишком бледный, нос крючком, темные вьющиеся волосы. Тот же самый парень, сидящий почти в тени, рядом со столом, заполненным тарелками с остатками еды и полупустыми бутылками, вскинул взгляд на пару, танцующую вальс, а точнее, на Лилиану, красавицу с длинными прямыми волосами и немного ярким макияжем, которая вместе с полным сеньором заполняла первый план. На другой фотографии с того же вечера этот паренек просматривался лучше, было ясно видно, как он протягивает к ней руки, словно желая и одновременно боясь прикоснуться, как он смотрит куда-то вниз, не на ее лицо, а в пол, точнее, в ее соблазнительное декольте.