Страница 76 из 85
Тайна — вот моя месть, мой воздушный поцелуй.
И не думай, что ты вернешься ко мне, Калле. Не вернешься. Никто еще не возвращался к Ракель.
Никто, никто, никто.
Открываю гардероб.
Он улыбается.
Маленький чертенок.
И я даю ему оплеуху, чтобы согнать улыбку с его губ.
72
Я лечу сквозь мороз. И дни подо мной такие же белые, как эти поля. Мимо острого шпиля монастыря Вреты я направляюсь в сторону Блосведрета и Хюльтшёскугена.
Голоса повсюду. Все, что было сказано за долгие годы, сплетается в страшную и прекрасную сеть.
Я научился различать голоса, которые слышу. И понимаю все, даже то, что далеко не очевидно.
Итак, кого же я слышу?
Слышу братьев: Элиаса, Якоба и Адама. Они не решаются, тем не менее хотят рассказать. Начну с тебя, Элиас. Подслушаю то, что ты мог бы сказать.
Ты никогда не покажешь своей слабости.
Никогда.
Ты не сделаешь того, что этот выродок. Он старше меня, Якоба и Адама, но он скулил в снегу, как баба, как неженка.
Не показывай свою слабость, иначе они возьмутся и за тебя.
Кто они?
Дьяволы. Там, снаружи.
Иногда я спрашиваю себя: что же он, собственно говоря, сделал плохого? Но никогда не задам этого вопроса матери или братьям. Почему мать так ненавидела его? Почему мы должны были его бить? Я смотрю на своих детей и думаю: что они могли бы сделать такого? Что мог сделать Карл?
На что толкала нас мать?
Или можно заставить детей совершить какую угодно жестокость?
Нет, я так не думаю.
Знаю, что я не слабак. Мне было девять лет, и я стоял у входа в новенькое, свежевыбеленное здание школы поселка Юнгсбру. Было начало сентября, светило солнце, и учитель ремесла Бруман ждал снаружи и курил.
Раздался звонок, все дети ринулись к дверям, и я впереди всех. Но стоило мне приблизиться, как Бруман одной рукой преградил мне путь, а другую поднял и закричал: «Стоп! Здесь не место засранцам!» Он закричал это громко, и вся толпа детей разом остановилась как парализованная. Он усмехался, и все думали, что засранцы — это они. А потом он добавил: «Здесь воняет дерьмом! Элиас Мюрвалль — вот кто воняет дерьмом!» И вот раздались смешки, которые переросли в хохот, и снова послышался крик Брумана: «Засранец!», а потом он оттолкнул меня в сторону и крепко прижал одной рукой к стеклу закрытой половины двери, в то же время распахивая другую и пропуская остальных детей. И они смеялись и шептали: «Засранец, дерьмо, здесь воняет». И я не выдержал, я взорвался. Я открыл рот и захлопнул его. Я укусил, глубоко вонзил свои клыки в руку Брумана, ощутив на своих зубах его мясо, и в тот момент, когда он взвыл, я почувствовал привкус железа во рту. Так кто же из нас кричал, ты, дьявол? Чей это был голос?
Я разжал зубы.
Они хотели вызвать в школу мою мать, чтобы поговорить об этом случае.
«Что за дерьмо, — говорила она, обнимая меня на кухне. — Мы с Элиасом не будем связываться с этим дерьмом».
А я продолжаю летать и слушать.
Сейчас я высоко, воздух здесь слишком разрежен и мороза почти нет. Но я хорошо слышу тебя, Якоб. Твой голос прозрачен и чист, как оконная рама без стекол.
«Бей его, Якоб!» — кричит папа.
Бей его!
Он не наш, что бы он там о себе ни думал. Он был такой тощий, и хотя почти вдвое выше меня, я ударил его в живот, пока Адам держал. Адам на четыре года младше, но был крепче и сильнее.
Папа в инвалидном кресле на крыльце.
Как это случилось?
Я не знаю.
Однажды ночью его нашли в парке.
Спина сломана, челюсть тоже.
Мать говорила, что он, должно быть, встретил в парке настоящего парня и что теперь Черному пришел конец.
Она налила ему грога — пусть упьется до смерти, теперь самое время.
Мы возили его вокруг дома, а он бушевал, пьяный, и все пытался подняться.
Это я нашел его, когда он упал с лестницы. Мне было тринадцать. Я только что вернулся из сада, где кидался незрелыми яблоками в проезжавшие по дороге автомобили.
Глаза.
Они смотрели на меня, белые и мертвые, и кожа была серой, а не розовой, как обычно.
Я испугался. Хотел закричать, но вместо этого закрыл ему глаза.
Мать спускалась с лестницы. Только что из ванной.
Она перешагнула через тело и потянулась ко мне. Ее волосы были мокрыми и теплыми и пахли цветами и листьями. Она прошептала мне прямо в ухо: «Якоб, мой Якоб».
А потом сказала: «Когда что-то надо сделать, ты не медлишь, ведь так? Ты сделал то, что было нужно, правда?» И крепко обняла меня.
Помню, как звонили колокола и одетые в черное люди собрались на лужайке возле церкви монастыря Вреты.
Лужайка.
Стены вокруг нее помнят двенадцатый век.
Сейчас я там, и я вижу то, что должен был видеть ты тогда, Якоб. Что же ты видел?
Все, вероятно, случилось задолго до этого. И я думаю, ты сделал все верно, совсем как я сейчас.
Но теперь я слышу другой голос. Это Адам, и то, что он говорит, в равной степени умно и безумно, сомнительно и ясно, как зимний морозный день.
«Что наше, то наше, Адам. И этого у нас никто не отнимет».
Голос матери не оставлял места для возражений.
Мне было года два, когда я впервые понял, что отец бьет его и он нужен здесь только для того, чтобы его били.
В насилии есть своя определенность, как ни в каком другом деле.
Напиться до смерти, забить до смерти, раскроить череп на кусочки.
Только так.
Я бил.
Мать.
Она тоже не терпела неопределенности.
«Сомнения, — говорила она, — это не для нас».
Новенький был чужаком.
Он не знал этого.
Турок. Пришел к нам в пятом классе. Из Стокгольма. Его родители нашли себе работу в шоколадном раю. Он думал, что меня можно дразнить, ведь я был такой маленький и ходил в грязной одежде. И он решил, будто со мной можно делать что угодно ради укрепления своих позиций на новом месте.
Итак, он ударил меня.
Или попытался.
Он применил какой-то прием дзюдо, повалил меня и ударил так, что из носа хлынула кровь. А потом, когда я собирался дать ему сдачи, подошла фрекен со сторожем и учителем физкультуры Бьёрклундом.
Я рассказал обо всем братьям.
Турок жил в Хэрне. Мы ждали его на берегу канала, под березами у самой воды, спрятавшись на склоне за стволом дерева.
Обычно Йонсен возвращался домой этой дорогой.
Братья все рассчитали верно.
Они набросились и свалили его с велосипеда. И он лежал на покрытом гравием берегу канала и кричал, показывая на дырку на своих новых джинсах.
Якоб и Элиас смотрели на него, а я стоял за стволом березы. Помню, я спрашивал себя тогда, что же сейчас произойдет. Хотя все прекрасно знал.
Элиас толкнул его велосипед, а когда турок попытался встать, Якоб ударил его в живот, потом в зубы. Турок ревел, и кровь текла у него изо рта.
А потом я согнул раму его велосипеда и швырнул прямо в канал. Я подбежал и тоже принялся бить турка.
Я пинал его.
Пинал.
Пинал.
Его родители заявили в полицию.
Они уехали спустя несколько недель. В школе говорили, что вернулись в Турцию, но я не верил. Они же курды, черта с два!
А когда мы возвращались домой, я сидел за спиной Элиаса на его «дакоте». Я держался за него, и все его большое тело вздрагивало. А рядом с нами на своем грузовом мопеде ехал Якоб.
Он улыбался мне. И я чувствовал тепло Элиаса.
Мы братья навсегда.
Один за всех и все за одного.
И ничего странного в этом нет.
73
Здесь тепло и никто не найдет меня.
Земляная крыша над головой — мой небесный свод. Подо мной крошки печенья.
Это она ударила меня?