Зимняя жертва

Резкий голос — это мужчина или женщина?

— Адам Мюрвалль, вы знаете, за что вас задержали?

«Ты считаешь меня дураком?»

Потом еще одна дверь, синяя, под ногами узор цвета беж, голоса, лица, молодые девицы, пара усачей.

— Ведите его в комнату для допросов. Немедленно.

— В какую?

— Первую.

— Кто?

— Ждем Шёмана, — произносит решительный мужской голос.

«Он думает, что акцента не слышно. Но так или иначе, он всего лишь чертов чурка».

Через окошко в комнате допросов Малин видит, как Свен Шёман включает магнитофон, слышит, как он начитывает время и дату, свое имя и имя допрашиваемого, а также номер дела.

Она видит, как Шёман устраивается на покрытом черным лаком металлическом стуле.

Комната четыре на четыре метра.

На серых стенах перфорированные акустические панели. Большое зеркало, которое не обманешь. За ним окошко. «Через него за мной наблюдают». В черный потолок вмонтированы галогеновые лампы. Здесь доверие должно возникнуть и укрепиться, вина — подтвердиться, преступник — признаться. Правда должна выйти наружу, а она требует покоя и тишины.

Нет человека спокойнее Свена.

Это его дар.

Это нужно для того, чтобы человек доверился, чтобы из врага стал другом.

Он действует примерно так: «Расскажи мне о доме, где ты живешь. Как он выглядит? Детали, мне нужны детали».

По другую сторону сидит Адам Мюрвалль.

Он спокоен.

Руки в наручниках на блестящей поверхности покрытого черным лаком стола, свежие синяки чуть выше металлических колец. В полумраке цвет его глаз выравнивается, и Малин в первый раз обращает внимание на его нос, неуверенный, с острым кончиком и аккуратными, словно точеными ноздрями.

Не совсем крестьянский нос.

И не кран, как говорят на равнине.

— Что, Адам, — обращается к нему Свен, — не мог сдержаться?

Лицо Адама Мюрвалля неподвижно, он только крутит руками, отчего слышится режущий звук металла, трущегося о металл.

— Мы не будем говорить об этом сейчас. И о твоей сестре тоже. Мы поговорим об автомобилях, если тебе это больше нравится.

— Нам вообще не о чем разговаривать, — обрывает его Адам Мюрвалль.

Свен нагибается через стол. Его голос — квинтэссенция дружелюбия и доверительности:

— Расскажи мне о тех автомобилях в вашем саду. Думаю, разбирая их, вы зарабатываете хорошие деньги?

35

Тщеславие, Малин. Управляй ими при помощи тщеславия. Тогда они раскроются. А когда они раскроются, все встанет на свои места.

Свен Шёман.

Мастер вытягивать, дать высказаться.

Адам Мюрвалль думает, что этот человек работает в полиции давно, хотя и не так давно в этом городе — иначе бы он его помнил. Потому что не мог забыть. Они никогда не забывают. «Или он притворяется? Сейчас они стоят за зеркалом, пялятся на меня. Пяльтесь, что мне с того! Думаете, я проболтаюсь? Как вы только могли подумать! Не волнуйся за автомобили, но, конечно, если тебя интересуют автомобили, я всегда готов говорить о них. Что в них секретного, в автомобилях?»

Адам чувствует, что немного расслабился, сам того не желая.

— Тебя не было здесь десять лет назад, — говорит он. — Где ты был тогда?

— Поверь, моя карьера сложилась не слишком удачно, — отвечает Свен. — Десять лет назад я был криминальным инспектором в Карлстаде, но потом жена получила здесь работу, и мне ничего не оставалось, как немного подвинуться.

Адам Мюрвалль кивает, и Малин видит, что он доволен ответом. Почему его заботит послужной список Шёмана? И тут Малин осеняет: если бы Шёман был в городе давно, он встречался бы с братьями и раньше.

Тщеславие, Малин, тщеславие.

— Ну так что с автомобилями?

— Да, мы этим занимаемся.

Голос Адама Мюрвалля звучит как только что смазанный мотор. Он доволен собой.

— Мы их разбираем и продаем годные части.

— И на это живете?

— Кроме того у нас есть бензоколонка. Возле дороги, в сторону акведука. Заправочная станция.

— И так сводите концы с концами?

— Сводим, похоже, или как?

— Ты знал Бенгта Андерссона?

— Я знал, кто он был. Все это знали.

— Он имеет какое-то отношение к изнасилованию твоей сестры, как думаешь?

— Черт с ним, не будем об этом.

— Я должен был спросить, Адам, ты знаешь.

— Не хрюкай тут ничего о Марии. Незачем трепать ее имя.

Свен поудобнее устраивается на стуле, ни единым движением не выдавая, что обиделся.

— Ты хорошо ладишь с сестрой? Я слышал, что именно ты навещаешь ее чаще других братьев.

— Не говори о Марии. Оставь ее в покое.

— Так ты поэтому написал записку?

— Это не ваше дело, мы разберемся сами.

— А что ты делал в ночь со среды на четверг?

— Мы ужинали у мамы. А потом я со своей семьей пошел домой.

— Значит, вот как ты проводил время. Значит, это не вы повесили Бенгта на дерево? Или вы и с этим разобрались сами?

— Свинья. — Адам качает головой.

— Кто? Я или Бенгт? А может, это ты или кто-то из твоих братьев стрелял в окно его гостиной? Может, вы проникли к нему однажды вечером, как сегодня к инспектору Форс? Чтобы оставить сообщение?

— Я ничего не знаю ни о каких выстрелах в какое-то чертово окно. Больше я ничего не скажу. Ты можешь продержать меня здесь хоть всю ночь. Отныне и навсегда я нем.

— Как твоя сестра?

— Что ты знаешь о моей сестре?

— Что у нее доброе сердце. Это все говорят.

Мышцы на лице Адама Мюрвалля немного расслабляются.

— Ты знаешь, что ты на плохом счету, ведь так? Угроза должностному лицу, ожесточенное сопротивление, воспрепятствование судопроизводству. С твоим прошлым это серьезные вещи.

— Я никому не угрожал. Я передал письмо.

— Я знаю, каким злым ты можешь быть, Адам. Ты был зол на отвратительного, жирного Бенгта, который изнасиловал твою сестру и разбил ее доброе сердце? Так, Адам? Это ты повесил…

— Я должен был сделать это.

— Так это ты…

— Ты думаешь, что знаешь все.

— Чего же я не знаю?

— Иди к черту, — шепотом отвечает Адам Мюрвалль и медленно прикладывает указательный палец ко рту.

Свен выключает магнитофон и поднимается. Потом выходит из комнаты, оставляя Адама Мюрвалля одного.

Тот сидит с неправдоподобно прямой спиной, как будто его позвоночник представляет собой стальную балку, которую невозможно сломать никаким усилием.

— Что вы об этом думаете? — Свен Шёман смотрит на коллег.

Карим Акбар, весь в ожидании, застыл у двери.

— Здесь что-то не стыкуется, — говорит Малин, но сама не может понять, что именно.

— Он не отрицает, — замечает Юхан Якобссон.

— Они — крутые парни, — говорит Зак. — Отрицать или признаться, им все равно, лишь бы не уступить. С ними не все так просто.

— Свен решил задержать Адама. На ночь мы посадим его в самую холодную камеру, может, тогда он станет сговорчивее, — заявляет Карим.

Все замолкают, недоумевая, в шутку это сказано или всерьез.

— Я шучу, — поясняет Карим, выдержав паузу. — Уж не думаете ли вы, что я собираюсь устроить здесь курдскую тюрьму?

Карим смеется, на лицах остальных появляются улыбки.

Черные стрелки часов на стене показывают двадцать минут двенадцатого.

— Я думаю, имеет смысл поговорить со всей семьей Мюрвалль, — предлагает Малин. — Завтра.

— Мы можем держать его здесь неделю. Братьев и мать вызовем на завтра. Жен тоже надо прихватить, — поддерживает Карим.

Малин видит сквозь звуконепроницаемое стекло, как двое полицейских в форме — бройлеры из пикета — выводят Адама Мюрвалля из комнаты для допросов, чтобы поместить в тюремную камеру.

Небо усеяно звездами.

Млечный Путь словно улыбается людям. Звезды смотрят строго и в то же время тепло, умиротворяюще.