Страница 25 из 66
Через 20 лет после начала франкской агрессии столица северной Сирии впервые имела руководителя, готового сражаться. Результат оказался потрясающим. В субботу 28 июня 1119 года армия правителя Алеппо встретилась с армией Антиохии на равнине Сармада на полпути между этими двумя городами[23]. Сухой горячий ветер «хамсин» засыпал песком глаза воинов. Камаледдин рисует нам следующую сцену:
Ильгази велел своим эмирам поклясться, что они будут сражаться доблестно, крепко держаться, не отступать и отдадут свою жизнь во славу джихада. Потом мусульмане разделились на небольшие отряды и расположились ночью рядом с войсками сира Роже. На рассвете франки неожиданно увидели приближающиеся знамёна мусульман, которые окружили их со всех сторон. Кади Ибн аль-Кашаб выехал вперёд на своей кобыле с копьём в руке, побуждая наших начать бой. Один из солдат, видя это, презрительно воскликнул: «Неужели мы пришли из нашей страны, чтобы идти за каким-то тюрбаном?» Но кади подъехал к отрядам, проследовал вдоль рядов и, чтобы прибавить им силы и поднять их дух, обратился к ним с торжественной речью, столь проникновенной, что люди плакали от волнения и немало восхищались. Потом началась атака со всех сторон сразу. Стрелы летели как туча саранчи.
Армия Антиохии была уничтожена. Сам сир Роже был найден распростёртый среди трупов с головой, разрубленной до шеи.
Вестник победы достиг Алеппо в тот момент, когда мусульмане, расположившись рядами, завершали полуденную молитву в большой мечети. При этом был слышен сильный крик с восточной стороны, но участники сражения вернулись в город только к послеобеденной молитве.
Алеппо праздновал победу несколько дней. Пели песни, пили вино, резали баранов, толпились, разглядывая стяги с крестами, шлемы и кольчуги, привезённые отрядами, или глазели на то, как обезглавливают пленников победнее — богатых отпускали за выкуп. На площадях слушали чтение только что сочинённых стихов в честь Ильгази: «После Бога есть только ты, кому мы верим!» Обитатели Алеппо жили долгие годы в страхе перед Боэмондом, Танкредом, потом перед Роже Антиохийским, и многие уже начинали ждать неизбежного дня, когда, подобно их братьям в Триполи, они будут вынуждены делать выбор между смертью и изгнанием. После Сармадской победы они почувствовали, что родились к новой жизни. Подвиг Ильгази пробудил энтузиазм во всём арабском мире. «Подобный успех ещё ни разу не был дарован исламу за все истёкшие годы», — пишет Ибн аль-Каланиси.
Это преувеличение свидетельствует о крайнем упадке, царившем накануне победы Ильгази. Заносчивость франков достигла поистине предела абсурда: в начале марта 1118 года король Бодуэн ровно с двумястами шестью рыцарями и четырьмя сотнями пехоты отправился завоевывать… Египет! Во главе своих немногочисленных войск он пересёк Синай, занял, не встретив сопротивления, город Фараму и достиг Нила, «в котором он искупался», — дополняет насмешник Ибн аль-Асир. Он шёл бы так ещё долго, если бы внезапно не заболел. Его спешно повезли обратно в Палестину, и по дороге он умер в аль-Арише, на северо-востоке Синая. Несмотря на кончину Бодуэна, аль-Афдал уже не оправился от этого позора. Он стал быстро терять контроль над ситуацией, и через три года был убит на улице Каира. Что касается короля франков, то его заменил кузен Бодуэн II Эдессы.
Сармадская победа, одержанная вскоре после показного похода через Синай, создала впечатление реванша и показалась некоторым оптимистам началом реконкисты. Ожидалось, что Ильгази без промедления двинется на Антиохию, где больше не было ни князя, ни армии. Франки тоже ждали осады. Они первым делом разоружили сирийских, армянских и греческих христиан, живших в городе, и запретили им покидать дома, опасаясь их сговора с Алеппо. Действительно, отношение между воинами Запада и их восточными единоверцами были очень напряжёнными. Последние обвиняли франков в том, что те отвергают их религиозные обряды и держат их в подчинённом состоянии в их собственном городе. Но предосторожности франков оказались ненужными. Ильгази и не помышлял об использовании своего преимущества. Он валялся мертвецки пьяный в бывшей резиденции Рыдвана и всё никак не мог закончить празднование своей победы. Скоро из-за употребления крепких спиртных напитков у него началась горячка, и он выздоровел только через двадцать дней, как раз когда в Антиохию из Иерусалима уже прибыло войско под командованием нового короля Бодуэна II.
Алкоголь подорвал здоровье Ильгази, и через три года он умер, так и не сумев развить свой успех. Жители Алеппо были благодарны ему за то, что он удалил от их города франкскую угрозу, но совсем не горевали из-за его смерти, поскольку уже возложили свои надежды на его преемника, необычайного человека, чьё имя было у всех на устах. Его звали Балак, он был племянником Ильгази, но представлял собой личность совершенно иного закала. Достаточно сказать, что он вскоре стал героем, которым восхищались во всём арабском мире и подвиги которого прославлялись в мечетях и на площадях.
В сентябре 1122 года Балаку удалось в результате блестящего нападения захватить в плен Жослена, сменившего Бодуэна II в качестве графа Эдессы. Согласно Ибн аль-Асиру, «он велел обернуть его в шкуру верблюда и зашить её и потом, отклонив все предложения, связанные с выкупом, заточил его в крепости». Таким образом, после гибели Роже Антиохийского, уже второе государство франков осталось без руководителя. Обеспокоенный король Иерусалима решил сам отправиться на Север. Рыцари Эдессы пригласили его посетить то место, где был взят в плен Жослен — болотистый район на берегу Евфрата. Бодуэн совершил небольшую ознакомительную экскурсию и потом велел ставить палатки на ночь. На следующее утро он поднялся рано, чтобы предаться своему любимому увлечению, заимствованному у восточных князей — соколиной охоте, когда вдруг Балак и его люди, подкравшиеся без шума, окружили лагерь. Король Иерусалима бросил оружие. Его также увели в плен.
Окружённый ореолом славы, ввиду своих подвигов, Балак в июне 1123 года триумфально вступил в Алеппо. Повторяя действия Ильгази, он вначале женился на дочери Рыдвана, а потом, не теряя времени и не испытав ни одной неудачи, стал методично отвоёвывать франкские владения вокруг города. Военное умение этого сорокалетнего турецкого эмира, его решительность, его отказ от любых компромиссов с франками, его умеренность и, наконец, список его побед резко контрастировали с ошеломляющей посредственностью других мусульманских князей.
Один город, особенно, видел в нём ниспосланного богом спасителя. Это был Тир, вновь осаждённый франками, несмотря на то, что их король попал в плен. Положение защитников оказалось гораздо более трудным, нежели во время их победной обороны двенадцать лет назад, ибо иноземцы в этот раз обеспечили господство на море. Могучая венецианская эскадра, насчитывавшая более 120 кораблей, появилась у берегов Палестины весной 1123 года. Она напала на египетский флот, стоявший на якоре у Аскалона, и уничтожила его. В феврале 1124 года, заключив с Иерусалимом договор о разделе добычи, венецианцы начали блокаду портового города Тира, тогда как франкская армия разбила лагерь у восточной части города. Перспективы у осаждённых были неважные, но жители сражались ожесточённо. Например, однажды ночью группа отличных пловцов достигла венецианского корабля, охранявшего вход в гавань, и сумела увести его в город, где с него сняли оружие и уничтожили. Но, несмотря на такие блестящие акции, шансы на успех оставались незначительными. Разгром фатимидского флота сделал невозможной всякую помощь по морскому пути. Наряду с этим появились трудности в снабжении питьевой водой. Тир — и это было его главной слабостью — не имел питьевых источников внутри стен. В мирное время пресная вода поступала снаружи по системе каналов. В случае же войны город мог рассчитывать только на резервуары и интенсивное обеспечение водой с помощью маленьких барж. Плотная венецианская блокада не давала использовать этот способ. Жители понимали, что если тиски не ослабнут, капитуляция станет неизбежной через несколько месяцев.
23
Место, где разыгралась битва между Ильгази и армией Антиохии, в разных источниках называется по-разному: Сармада, Дарб Сармада, Тель Акибрин… Французы назвали его «Ager sanguinis», кровавое поле (прим. авт.).