Страница 75 из 94
вполне можно считать не признаком меньшего совершенства велесовицы по сравнению с кириллицей, а другим способом решения проблемы передачи на письме носовых «э» и «о». Выше говорилось, что эти диграфы с полным основанием могут считаться самостоятельными буквами.
И, наконец, характер велесовицы иной, чем азбуки Софии Киевской и азбуки ранних новгородских берестяных грамот. Последние — это славянские христианские алфавиты. Первая — славянский языческий алфавит. Кстати, это ещё одна причина, по которой велесовица не могла быть тем алфавитом, который, по мнению С. Ляшевского, изобрёл епископ Иоанн в конце VIII века н. э. Выскажем предположение: на роль «иоанновой письменности» вполне может претендовать, причём на гораздо больших, чем велесовица, основаниях, как раз азбука Киевского Софийского собора.
Подводя итог всему вышесказанному в отношении мнения академика Б. И. Яценко, приходится констатировать, что азбука «Велесовой книги» представляет собой не промежуточное звено между киевской софийской азбукой и азбуками ранних новгородских берестяных грамот, а самостоятельный побег на дереве славянской письменности. Она стоит как бы немного в стороне от той линии, которая связывает киевскую протокириллицу с новгородской ранней кириллицей. Но она могла послужить своеобразным «рабочим материалом» для них обеих.
Ещё один специалист, мнение которого в отношении велесовицы хотелось бы рассмотреть, — В. А. Чудинов. Он обнаружил в тексте дощечки 16А следы слогового славянского письма. Это очень интересный вопрос, ибо именно из слогового письма можно попытаться объяснить происхождение некоторых знаков велесовицы.
По мнению В. А. Чудинова, слоговым знаком является менее распространённый способ начертания буквы «б»:
Он называет его редуцированным, т. е. кратким, сокращённым, усечённым. По его наблюдениям, нормальное написание буквы «б» присутствует везде, где она передаёт звук «б». Но где имеется редуцированное написание данной графемы, она передаёт слоги «бо» или «бе» (в словах «бгу» (богу), «бъ» (бог), «дбеле» (дебеле)). В. А. Чудинов считает, что сокращённое начертание буквы «б» в велесовице — это не что иное, как повёрнутый вправо слоговый знак «пе» (II, 58; 496).
Необычное для кириллицы начертание буквы «н» с прямой поперечной перекладиной, оказывается, может вести своё происхождение от слоговой славянской письменности. В ней подобной графемой обозначался слоговый знак «нъ» (II, 58; 497).
Велесовская буква
передаёт, как мы помним, целых три звука: «о», «у» и «ъ». Иными словами, имеет место неопределённость звуковой нагрузки данной графемы. В. А. Чудинов отмечает, что «такое неразличение гласных звуков совершенно неизвестно для буквенной графики, но типично для слоговой. Более того, для передачи звука «о» слоговые тексты часто пользуются графемой «во» как в виде V, так и в виде О; знак велесовицы, по сути дела, представляет собой лигатуру из этих знаков, начертанных один над другим» (II, 58; 497).
Из слогового письма можно объяснить происхождение крестообразной буквы «т» велесовицы. В этом письме крестом обозначаются слоги «ть», «те», «ти» (II, 58; 497).
Буква «у» азбуки «Велесовой книги» имеет практически современное начертание. Такое начертание характерно для изображения «у» в слоговой графике (II, 58; 497).
Из слоговой графики в велесовицу попали знаки, обозначающие буквы «ц» и «ш» (II, 58; 497). Велесовские же «щ» и «ж» трактуются В. А. Чудиновым как лигатуры «ш» и «т» и двух букв «ш» соответственно, т. е. также выводятся им из слогового письма (II, 58; 497–498).
Наконец, буква «ять» велесовицы (как и кириллицы), по мнению В. А. Чудинова, также представляет собой лигатуру из Ь и I в горизонтальном положении. Тем самым в данном диграфе используется горизонтальная черта для обозначения «и», что опять-таки характерно для слогового письма (II, 58; 498).
Вывод исследователя таков: «Велесовица типологически старше кириллицы, представляя собой знаковую систему, удерживающую некоторые слоговые черты и тем самым до некоторой степени промежуточную между силлабарием и алфавитом» (II, 58; 498). И с этим выводом мы вполне согласны. Да, велесовица старше кириллицы. Добавим, что она ведёт своё происхождение не только от слоговой славянской графики, но и, на наш взгляд, от славянской руники.
Полный «беспредел». Таким новомодным термином охарактеризовал язык «Книги Велеса» современный исследователь Д. М. Дудко. Что же смущает учёных в языке этого письменного памятника? Язык этот противоречит многому из того, что известно о древнерусском языке и его эволюции.
Рассмотрим лингвистические аргументы противников подлинности «Книги Велеса» подробнее.
Заметим, что в полном объёме они сформулированы двумя учёными: в 1959 году Л. П. Жуковская, изучавшая только дощечку 16 А, отметила ряд черт, невозможных, по её мнению, в дренерусском языке IX века и говорящих о подделке. В 1990 году О. В. Творогов, познакомившийся с памятником в полном объёме, пришёл к ещё менее лестным для него выводам. Остальные исследователи, критикующие «Книгу Велеса», в той или иной мере опираются на выводы этих двух учёных.
«Как известно, — пишет Л. П. Жуковская, — языки развиваются во времени, но это развитие неодинаково реализуется в пространстве. В результате в определённое время и на определённой территории язык характеризуется сочетанием только ему присущих особенностей» (II, 16; 204). В IX веке, за памятник которого «Велесова книга» выдаётся, далее отмечает Лидия Петровна, у всех славян «бытовали только открытые (оканчивающиеся на гласный звук) слоги, носовые О и Э, особые звуки «ять», Ъ, Ь, после мягких согласных могли следовать только определённые гласные звуки, а после твёрдых — другие. Были и иные особенности фонетики и морфологии, позднее исчезнувшие или изменившиеся по разным языкам» (II, 16; 204).
Но в «Велесовой книге» «отражено смешение «е» и «ять», которое появится только в смоленских грамотах в начале XIII века» (II, 16; 205). Отмечены Л. П. Жуковской в тексте дощечки 16 А и другие поздние черты: «ы» после шипящих и «ц» (так называемый процесс отвердения шипящих и «ц»); «я» вместо
«юсы» то обозначаются через
и, то переходят в «е» или «у», как это значительно позже произошло в сербском языке (II, 28; 226), (II, 16; 205). Указывает она и на чисто грамматические ошибки: «при слове женского рода употреблено числительное в мужском роде; имеется ряд нелепостей в склонении существительных, в образовании причастий и т. п.» (II, 16; 205).
В своей совместной с В. И. Бугановым и Б. А. Рыбаковым критической статье 1977 года «Мнимая “Древнейшая летопись”» Л. П. Жуковская добавляет к числу черт, говорящих о поддельности дощечек, ещё и отмеченное в них явление «цоканья»: «Историкам, знакомым с древнерусскими и средневековыми письменными источниками новгородского происхождения, хорошо известно, например, «цоканье» — неразличение в письме (вследствие неразличения в устной речи!) букв «ц» и «ч». Однако в рукописях XII — XIII веков. таких ошибок ещё нет, так как тогда эти звуки различались в произношении» (II, 16; 205). Вывод, следующий из подобного утверждения, ясен: раз «цоканья» не было ещё в XII веке, то его не могло быть и в веке IX. Однако вот интересный факт: в своей работе 1956 года «Новгородские берестяные грамоты» Лидия Петровна утверждает абсолютно противоположное: «Новгородские берестяные грамоты показывают, что в новгородском диалекте уже с XII века было цоканье, то есть на месте различных этимологических аффрикат «ц» и «ч» в нём произносилась одна аффриката. Качество этого звука новгородские берестяные грамоты, конечно, не показывают, смешение «ч» и «ц» указывает лишь на близость, может быть, даже на полное совпадение звуков, которые произносили в этих случаях жители новгородской земли» (II, 11; 232). Вот так! Оказывается, в XII веке цоканье всё-таки было. Значит, оно могло существовать и ранее. Только вот почему в 1977 году Лидия Петровна выдвинула положение, опровергавшее её собственное утверждение двадцатилетней давности, совершенно непонятно. А. И. Асов предложил такое объяснение: «Очевидно, Л. П. Жуковская и другие писали разгромную статью в расчёте на знатоков новгородского диалекта и противоречивостью выводов хотели намекнуть на то, что их вынудили сделать вывод, с коим они не были согласны, ибо они обратили внимание на те особенности новгородского диалекта в «дощьках», которые уже были отмечены ими же в берестяных грамотах!» (II, 11; 233). Что ж? Весьма вероятно, если учесть, что Л. П. Жуковская в перестроечные времена прямо заявляла о том, что её выводы, касающиеся «Книги Велеса», во многом были обусловлены указаниями сверху (II, 5; 57).