Страница 56 из 94
А ведь есть ещё и «во-вторых». И этим вторым является содержание «Книги Велеса». Сулакадзев с его научными представлениями конца XVIII — начала XIX века никак не мог писать об азиатской прародине русов, сосредоточить своё внимание на степных истоках славянства. Индоевропеистика тогда только зарождалась, и азиатской (среднеазиатской) теории происхождения индоевропейцев ещё не существовало. Внимание учёных было приковано к Новгородской Руси, господствовала норманнская теория. В некоторой степени Русь со степью увязывал только М. В. Ломоносов, выводивший русов от роксолан. Очень богаты и религиозные представления «Велесовой книги». А знания Александра Ивановича о славянском язычестве опять-таки не выходили за рамки того, что было известно в конце XVIII — начале XIX века, а известно было совсем немного. Что Сулакадзев большего не знал, ярко показывает его пьеса «Карачун», где мизерные знания мифологии славян сочетаются с разного рода романтическими веяниями (II, 28; 185), (II, 9; 140).
Всё говорит за то, что «Книгу Велеса» подделывал не А. И. Сулакадзев. Но тогда кто? Здесь противники подлинности этого памятника находят просто-таки соломоново решение. Впервые это решение профигурировало в уже упоминавшейся брошюре А. Л. Монгайта «Надпись на камне». Советский учёный считал, что дощечки «Книги Велеса» были у А. И. Сулакадзева в гораздо меньшем количестве. Когда они уже известными нам путями попали к Ю. П. Миролюбову, он подделал все остальные (II, 37; 32). В наши дни эту версию высказывает Д. М. Дудко: «Создавать её («Велесову книгу». — И.Д.) начал А. И. Сулакадзев в первой трети XIX века, основную же работу проделал не позже 1953 года Ю. П. Миролюбов» (II, 28; 233). «Рука его (Сулакадзева. — И.Д.), возможно, чувствуется в дощечках 15а и 17а, говорящих о начале Новгорода» (II, 28; 186). Что ж? Правильно. Если дощечки видели до Ю. П. Миролюбова, то полностью обвинять его в подделке нелогично. Связать фальсификацию в полном объёме с А. И. Сулакадзевым тоже, как мы видели, не получается. А вот сочетание этих двух лиц даёт противникам «Книги Велеса» желаемый результат. Частично подделывал один, а частично — другой. А что на это отвечают сторонники подлинности памятника. Нам их контраргументы не встречались. Только С. Ляшевский, отвечая А. Л. Монгайту, замечает, указывая на некоторую нелогичность рассуждений советского исследователя, признававшего существование дощечек в конце XVIII — начале XIX века: «Зачем же Миролюбову было подделывать, если они (дощечки. — И.Д.) уже существовали в конце XVIII — начале XIX столетия в количестве 45 штук?» (II, 37; 32). Аргумент этот работает, если признавать, что запись в «Книгореке», говорящая о 45 буковых дощечках «Патриарси», соответствовала действительности. Если же утверждать, что дощечки были, но количество их было меньшим, а запись в каталоге — одна из мистификаций А. И. Сулакадзева, то аргумент С. Ляшевского недействен.
Со своей стороны можем заметить, что вычленить из «Книги Велеса» доски, написанные Сулакадзевым, очень-очень трудно. Стиль всей книги однороден, одна историческая концепция, одни мифологические представления. Неоднороден лишь язык. Однако разность употреблённых при написании книги диалектов (их можно выделить три, но об этом ниже) не нарушает её целостности. Дощечки 15а и 17а, на которые ссылается Д. М. Дудко, действительно говорят о землях будущей Руси Новгородской, основании Нового града и Славенска, но рассказы эти невелики в сравнении с общим объёмом текста этих дощечек, из контекста их повествования не выпадают. А рассказывают эти доски в основном всё про ту же степь, упоминают об азиатской теории, говоря современным научным языком, происхождения русов (I, 4; 48–49; 51–52), (I, 5; 73, 76–77).
Очевидно, указанная однородность «Книги Велеса», которая никоим образом не могла быть достигнута, подделывай её два человека, между которыми промежуток времени более чем в сотню лет, а соответственно, значительная разница в уровне исторических знаний (принимая во внимание бурное развитие исторической науки в XIX — XX веках), смутила некоторых противников аутентичности данного памятника. Они отказались и от теории совместного (Сулакадзев и Миролюбов) авторства «Книги Велеса». Что же было ими выдвинуто взамен? Называть конкретные кандидатуры на роль фальсификаторов уже не стали, ибо не осталось уже этих конкретных кандидатур. Ограничились утверждением, что «“Велесова книга” — мистификация группы польских или украинских дилетантов, плод компиляции, а большей частью — просто фантазии. Нельзя с полной уверенностью настаивать, что она возникла в начале XX века, но самое смелое, что можно предположить, — это её создание в XVIII — начале XIX в., когда сильным было увлечение славянскими древностями, в частности, языческими» (II, 43; 223). Такое мнение озвучил профессор Б. И. Осипов в отзыве на статью Н. В. Слатина «Влескнига». На наш взгляд, оно является ярким выражением того тупика, в который загнали себя те учёные, которые любой ценой стремятся доказать поддельность «Книги Велеса». Некого конкретно называть фальсификатором, непонятно, когда подделывали (в XVIII, XIX или XX веке). Но подделывали, и трава не расти. Причём польские или украинские дилетанты. А почему? Не понятно. Почему не русские дилетанты, не чешские дилетанты, не дилетанты сербские? Ведь следы всех этих языков в “Книге Велеса” также встречаются. Причём, что примечательно: польские и украинские дилетанты то и дело говорят о Руси, о любви к ней, прославляют её. И никакого намёка на прославление Украины или Польши. Другими словами, нет и намёка на столь присущий украинской и польской интеллигенции в конце XVIII — начале XX века национализм.
Итак, ответ на вопрос, почему Ф. А. Изенбек никому, кроме Ю. П. Миролюбова, не показывал найденные им дощечки, повлёк за собой подобное объёмное рассуждение, кто же, кроме этих двух людей, мог дощечки подделать. Перейдём ко второму вопросу.
2) Утверждение, что подобно Ф. А. Изенбеку Ю. П. Миролюбов очень долгое время молчал о существовании «языческой летописи», также неверно. Верно другое: подобно Фёдору Артуровичу Юрий Петрович наткнулся на непробиваемую стену скептицизма маститых учёных, которые в своём отрицании подлинности досок исходили из одного только принципа: «Не может быть, потому что не может быть никогда». Сообщать же о памятнике учёным мужам — Миролюбов сообщал. В своих послевоенных письмах в Сан-Франциско Ю. П. Миролюбов упоминал, что о дощечках до Второй мировой войны знал целый ряд учёных: византийский отдел факультета русской истории и словесности Брюссельского университета, в частности профессор Экк и его ассистент Марк Шефтель (в письмах Юрий Петрович, запамятовав фамилию последнего, называет его то Пфефер, то Шеффел), профессор Дмитрий Вергун, ещё некий учёный, видевший дощечки в 1935 году в Брюсселе и переехавший в США. Об этом последнем Ю. П. Миролюбов вспомнил лишь то, что он был доцентом и перед войной в Варшавском университете защитил диссертацию на тему о славянском происхождении фракийцев (II, 11; 205, 208, 213, 214). Казалось бы, разве можно верить человеку, которого подозревают в подделке «Книги Велеса»? Он ведь в своё оправдание ещё и не такое может придумать. Но верить, оказывается, можно. А. И. Асов уже в наши дни списался с учеником Александра Экка, известным учёным, переведшим «Слово о полку Игореве» на французский язык, Жаном Бланковом, и тот сообщил ему, что до войны о «Дощечках Изенбека» в Брюссельском университете знали все сотрудники А. Экка (II, 11; 188), (II, 4; 29). Значит, не обманывал Юрий Петрович в отношении Экка и его сотрудников. Поэтому с доверием можно отнестись и к тому, что он говорит о знакомстве других учёных с досками «Велесовой книги». К тому же, вспомним, выше мы говорили о том, что русский учёный-эммигрант П. Е. Ковалевский слышал о дощечках ещё до войны. Упоминали, что это могло произойти в Париже, где П. Е. Ковалевский жил, а Ф. А. Изенбек бывал прежде, чем поселился в Бельгии, но могло и в Брюсселе, где Ковалевский некоторое время работал у Экка. И если это было в Брюсселе, то было это при непосредственном содействии Юрия Петровича Миролюбова. Не иначе. Ещё один аргумент в пользу того, что последний не лгал, он действительно пытался обратить внимание учёных на хранящийся у Изенбека памятник древней славянской письменности.