Страница 18 из 32
1967
СОЮЗКак дыханье тепла в январеИль отчаянье воли у вьючных,Так загадочней нет в словареОднобуквенных слов, однозвучных.Есть одно — и ему лишь даноОбуздать полновластно различья.С ночью день сочетает оно,Мир с войной и с паденьем величье.В нем тревоги твои и мои,В этом И — наш союз и подспорье…Я узнал: в азиатском заморьеЕсть народ по названию И.Ты подумай: и смерть, и зачатье,Будни детства, надела, двора,Неприятие лжи и понятьеСостраданья, бесстрашья, добра,И простор, и восторг, и унылостьЧеловеческой нашей семьи, —Все вместилось и мощно сроднилосьВ этом маленьком племени И.И когда в отчужденной кумирнеПриближается мать к алтарю,Это я, — тем сильней и всемирной, —Вместе с ней о себе говорю.Без союзов словарь онемеет,И я знаю: сойдет с колеи,Человечество быть не сумеетБез народа по имени И.
1967
МОИСЕЙТропою концентрационной,Где ночь бессонна, как тюрьма,Трубой канализационной,Среди помоев и дерьма,По всем немецким, и советским,И польским, и иным путям,По всем печам, по всем мертвецким,По всем страстям, по всем смертям, —Я шел. И грозен и духовенВпервые Бог открылся мне,Пылая пламенем газовенВ неопалимой купине.
1967
ПАМЯТНОЕ МЕСТОМаляр, баварец белокурый,В окне открытом красит рамы,И веет от его фигурыОтсутствием душевной драмы.В просторном помещенье печиОстыли прочно и сурово.Грядущих зол они предтечиИль знаки мертвого былого?Слежу я за спокойной кистьюИ воздух осени вдыхаю,И кружатся в смятенье листьяНад бывшим лагерем Дахау.
1967
ОТСТРОЕННЫЙ ГОРОДНа память мне пришло невольноБлокады черное кольцо,Едва в огнях открылось КельнаПеремещенное лицо.Скажи, когда оно сместилось?Очеловечилось когда?И все ли заживо простилосьДо срока Страшного суда?Отстроился разбитый город,И, стыд стараясь утаить,Он просит нас возмездья голодЕдой забвенья утолить.Но я подумал при отъездеС каким-то чувством молодым,Что только жизнь и есть возмездье,А смерть есть ужас перед ним.
1967
ЗОЛАЯ был остывшею золойБез мысли, облика и речи,Но вышел я на путь земнойИз чрева матери — из печи.Еще и жизни не понявИ прежней смерти не оплакав,Я шел среди баварских травИ обезлюдевших бараков.Неспешно в сумерках текли”Фольксвагены” и “мерседесы”,А я шептал: “Меня сожгли.Как мне добраться до Одессы?”
1967
ЖИВОЙКто мы? Кочевники. Стойбище —Эти надгробья вокруг.На Троекуровском кладбищеСпит мой единственный друг.Над ним, на зеленом просторе,Как за городом — корпуса,Возводятся радость и горе,Которые, с нелюдью в споре,Творил он из тысяч историй,И снять не успел он леса,Словно греховность от святостиСмертью своей отделив,Спит он в земле русской кротости,Сам, как земля, терпелив.И слово, творенья основа,Опять поднялось над листвой,Грядущее жаждет былого,Чтоб снова им стать, ибо сноваЖивое живет для живого,Для смерти живет неживой.
1967
ПОДРАЖАНИЕ МИЛЬТОНУЯ — начало рассказаИ проказа племен.Адским пламенем газаЯ в печи обожжен.Я — господняя биркаУ земли на руке,Арестантская стиркаВ запредельной реке.Я — безумного сердцаЧистота и тщета.Я — восторг страстотерпца,Я — молитва шута.
1967
КОЧЕВНИКИРазбранил небожителей гром-богохульник,Облака поплыли голова к голове,А внизу, одинокий, ни с кем не в родстве,Загорелся багульник, забайкальский багульникСиним с пурпуром пламенем вспыхнул в траве.Говорят мне таежные свежие травы:”Мы, кочевников племя, пойдем сквозь годаНеизвестно когда, неизвестно куда.Ничего нам не надо, ни богатства, ни славы,Это мудрость — уйти, не оставив следа.Полиняет игольчатый мех на деревьях.Кто расскажет насельникам дикой земли,Что и мы здесь когда-то недолго росли?Мы — кочевников племя. Кто же вспомнит в кочевьях,Что багульника пепел рассыпан вдали?”
1967
УРОЧИЩЕТам, где жесткая СибирьОчарована нирваной,Есть буддийский монастырьОловянно-деревянный.Кто живет на том дворе,И какие слышат клятвыИ молитвы на зареМаленькие бодисатвы?Там живут среди живыхСкорбно мыслящие будды,И сжимаются у нихКоронарные сосуды.Что им будущего храм?Что им пыльный хлам былого?Жаль им только старых лам,Растерявших мысль и слово.И на небе мысли нет:Там, с безумьем оробелым,Черный цвет и серый цветДвижутся на битву с белым.Не вникают старикиВ эти бренные тревоги,И тускнеют от тоскиМеталлические боги.
1967
РАЗМЫШЛЕНИЯ В СПЛИТЕПечальны одичавшие оливы,А пальмы, как паломники, безмолвны,И медленно свои взметают волныДалмации корсарские заливы.В проулочках — дыханье океана,Туристок ошалелых мини-юбки,И реют благовещенья голубкиНад мавзолеем Диоклетиана.Но так же, как на площади старинной,Видны и в небе связи временные,И спутников мы слышим позывныеСквозь воркованье стаи голубиной.Давно ли в памяти живет совместностьКостра — с открытьем, с подвигом — расстрела,С немудрою лисой — лозы незрелой?Давно ль со словом бьется бессловестность?Давно ли римлянин грустил державно?Давно ль пришли авары и хорваты?Мы поняли — и опытом богаты,И горечью, — что родились недавно.Мы чудно молоды и простодушны.Хотя былого страсти много значат, —День человечества едва лишь начат,А впереди синеет путь воздушный.
1968
РАЗМЫШЛЕНИЯ В САРАЕВЕМечеть в Сараеве, где стрелки на часахМагометанское показывают время,Где птицы тюркские — в славянских голосах,Где Бог обозначает племя,Где ангелы грустят на разных небесах.Улыбка юная монаха-боснякаИ феска плоская печального сефарда.Народы сдвинулись, как скалы и века,И серафимский запах нардаВолна Авзонии несет издалека.Одежда, говоры, базары и дворыЗдесь дышат нацией, повсюду вавилоны,Столпотворения последние костры.Иль не един разноплеменныйСей мир, и все его двуногие миры?На узкой улице прочел я след ногиУвековеченный, — и понял страшный принципСтолетья нашего, я услыхал шагиИ выстрел твой, Гаврила Принцип,Дошедшие до нас, до тундры и тайги.Когда в эрцгерцога ты выстрел произвел,Чернорубашечный поход на Рим насытилТы кровью собственной, раскол марксистских школТы возвестил, ты предвосхитилРев мюнхенских пивных и сталинский глагол.Тогда-то ожили понятие вождей,Камлание жреца — предвиденья замена,Я здесь в Сараеве, почувствовал больней,Что мы вернулись в род, в колено,Сменили стойбищем сообщество людей…Всегда пугает ночь, особенно в чужом,В нерусском городе. Какая в ней тревога!Вот милицейские машины за углом,Их много, даже слишком много,И крики близятся, как равномерный гром.Студенты-бунтари нестройный режут кругТолпы на площади, но почему-то сноваК ней возвращаются. Не силу, а недугМятежное рождает слово,И одиноко мне, и горько стало вдруг.
1968
ПОСЛЕ ПОСЕЩЕНИЯ ДОМА РЕМБРАНДТА
А.М.Любимову
I.ПРИГОРОДНЫЕ ДЕРЕВЬЯДеревья движутся вслепуюИз мрака на зеленый свет,И я внимательно рисуюИх групповой портрет.Опасливых провинциалов,Тревожит их, как трудный сон,Новозастроенных кварталовОгни, стекло, бетон.Как человеческие руки,Их ветви в темноте густойСвидетельствуют о разлукеС восторгом и мечтой.Сперва казалось им побочнымИх отреченье от надежд,Их приобщенье к правомочнымНедвижностям невежд.Зачем на них смотрю я с больюИ сострадаю все живейОжесточенному безвольюОпущенных ветвей?
2. УЛИЦА У КАНАЛА”Импорт-экспорт”. “Врач”. “Ван Гутен”. “Ткани”.”Амстердамско-Роттердамский банк”.И среди фамилий и названий —Буквы на дверях: “Дом Анны Франк”.Крепок дом и комнаты неплохи.Снимки отблиставших кинозвезд.Апокалипсис моей эпохи,Как таблица умноженья, прост.Звезды на стене, а ночь беззвезднаИ не смеет заглянуть сюда.Доченька, уснуть еще не поздно,Чтобы не проснуться никогда.Увядает в роще елисейскойДерево познанья и добра,А на почве низменной, житейской,Начинается его пора.Нелегко свести с концом начало.Жизнь есть жизнь и деньги любят счет.Вдоль дверей течет вода канала.Знает ли, куда она течет?
3. ДЕРЕВЬЯ ОСЕНЬЮКак римляне времен упадка,Еще не подводя итоги,Деревья увядают сладко,И признаки правопорядка —Их красно-золотые тоги.Еще не знают, что недугаСвидетельство — листвы багрянец,Что скоро их повалит вьюга,Что в пламя, обвязавши туго,Их бросит кельт или германец.Не ведают, что сами пчелыСвой мед бессильно обесценят,Что дики будут новоселы,Когда Октябрь на череп голыйКорону Августа наденет.