Страница 17 из 32
1965
АРАРАТКогда с воздушного он спрыгнул корабля,Потом обретшего название ковчега,На почву жесткую по имени Земля,И стал приискивать местечко для ночлега,Внезапно понял он, что перед ним гора.С вечерней синевой она соприкасалась,И так была легка, уступчива, щедра,Что сразу облаком и воздухом казалась.Отец троих детей, он был еще не стар,Еще нездешними наполнен голосами.Удачливый беглец с планеты бедной Ар,На гору он смотрел печальными глазами.Там, на планете Ар, еще вчера, вчераТакие ж горные вершины возвышались,Как небожители, что жаждали добра,Но к людям подойти вплотную не решались.Все уничтожено мертвящею грозойТотальною!.. А здесь три девки с диким взглядомК трем сыновьям пришли с неведомой лозой:Ученый Хам назвал растенье виноградом.А наверху олень и две его жены,Бестрепетно блестя ветвистыми рогами,Смотрели на него с отвесной вышины,Как бы союзника ища в борьбе с врагами,Как бы в предвиденье, что глубже и живейМир поразят печаль, смятение и мука,Что станет сей корабль прообразом церквей,Что будут кланяться ему стрелки из лука…Отцу противен был детей звериный срам,И словно к ангелам, невинным и крылатым,Он взоры обратил к возвышенным холмам,И в честь планеты Ар назвал он АраратомВершину чистую… А стойбище вдалиДышало дикостью и первобытным зноем.Три сына, повалив трех дочерей земли,Смеялись заодно с землей над ним, над Ноем.
1965
ВОЖАТЫЙ КАРАВАНА
Подражание СаадиЗвонков заливистых тревога заныла слишком рано, —Повремени еще немного, вожатый каравана!Летит обугленное сердце за той, кто в паланкине,А я кричу, и крик безумца — столп огненный в пустыне.Из-за нее, из-за неверной, моя пылает рана, —Останови своих верблюдов, вожатый каравана!Ужель она не слышит зова? Не скажет мне ни слова?А впрочем, если скажет слово, она обманет снова.Зачем звенят звонки измены, звонки её обмана?Останови своих верблюдов, вожатый каравана!По-разному толкуют люди, о смерти рассуждая,Про то, как с телом расстается душа, душа живая.Мне толки слушать надоело, мой день затмился ночью!Исход моей души из тела увидел я воочью!Она и лживая — желанна, и разве это странно?Останови своих верблюдов, вожатый каравана!
1966
ЧЕШСКИЙ ЛЕСГотический, фольклорный чешский лес,Где чистые, пристойные тропинкиКак бы ведут нас в детские картинки,В мануфактуры сказочных чудес.Не зелень, а зеленое убранство,И в птичьих голосах так высокаХолодная немецкая тоска,И свищет грусть беспечного славянства.Мне кажется, что разрослись кусты,О благоденствии людском заботясь,И все листы — как тысячи гипотезИ тысячи свершений красоты.Мальчишка в гольфах, бледненький, болезный,И бабка в прорезиненных штанахВ своем лесу — как в четырех стенах…Пан доктор им сказал: “Грибы полезны”.Листву сомкнули древние стволы,Но расступился мрак — и заблестелиПолупустые летние отелиИ белые скамейки и столы.А там, где ниже лиственные своды,Где цепко, словно миф, живет трава,Мне виден памятник. На нем слова:”От граждан украшателю природы”.Шоссе — я издали его узналСквозь стены буков — смотрит в их проломы.”Да, не тайга”, — заметил мой знакомыйИз санатория “Империал”.Веками украшали мы природуСвою — да и всего, что есть вокруг,Но стоит с колеи упорной вдругСойти десятилетью или году,Успех моторизованной орды, —И чудный край становится тайгою,Травой уничтожаются глухоюВозделанные нивы и сады,И там, где предлагали продавщицыПластмассовых оленей, где отельБелел в листве, рычит, как зверь, метельИ спят в логах брюхатые волчицы.
1966
ПУСТОТАМы знаем, что судьба просеетЖивущее сквозь решето,Но жалок тот, кто сожалеет,Что превращается в ничто.Не стал ничтожным ни единый,Хотя пустеют все места:Затем и делают кувшины,Чтобы была в них пустота.
1966
ДВЕ ЕЛИВ лесу, где сено косят зимники,Где ведомственный детский садШумит впопад и невпопад,Как схиму скинувшие схимники,Две ели на холме стоят.Одна мне кажется угрюмееИ неуверенней в себе.В ее игольчатой резьбеТрепещет светлое безумие,Как тихий каганец в избе.Другая, если к ней притащатсяЛягушка или муравей,Внезапно станет веселей.Певунья, нянюшка, рассказчица,Сдается мне, погибли в ней.Когда же мысль сосредоточитсяНа главном, истинном, живом, —Они ко мне всем существомПотянутся, и так мне хочетсяИ думать, и молчать втроем.
1966
ПРОИСШЕСТВИЕОт надоедливой поделкиГлаза случайно оторвав,Я встретился с глазами белки,От зноя смуглой, как зуав.Зачем же бронзовое тельцеЗатрепетало, устрашась?Ужель она во мне, в умельце,Врага увидела сейчас?Вот прыгнула, легко и ловкоВоздушный воздвигая мост.Исчезла узкая головкаИ щегольской, но бедный хвост.Я ждал ее — и я дождался,Мы с нею свиделись опять.В ней некий трепет утверждался,Мешал ей жить, мешал дышать.Как бы хотел отнять способностьВзвиваться со ствола на ствол,И эту горькую подробностьВ зрачках застывших я прочел.Два дня со мной играла в прятки,А утром, мимо проходя,Сосед ее увидел в кадке,Наполненной водой дождя.Так умереть, так неумелоТаить и обнажить следы…И только шкурка покраснелаОт ржавой дождевой воды.
1966
СВИРЕЛЬ ПАСТУХАВ горах, где под покровом снегаСокрыты, может быть, следыСюда приставшего ковчега,Что врезался в гранит гряды,Где, может быть, таят вершиныГнездовье допотопных птиц, —Есть электронные машиныИ ускорители частиц.А ниже, где окаменелиПреданья, где хребты молчат,Пастух играет на свирели,Как много тысяч лет назад.Познавшие законы квантовИ с новым связанные днем,Скажи, глазами ли гигантовТеперь на мир смотреть начнем?Напевом нежным и горячимПотрясены верхи громад,И мы с пастушьей дудкой плачем,Как много тысяч лет назад.
1967
У МАГАЗИНАКвартал на дальнем западе столицы,Где с деревенским щебетаньем птицыНа вывеску садятся торопливо,Заметив, что вернулись продавщицыС обеденного перерыва.В тени, у обувного магазина, —Свиданье: грустный, пожилой мужчинаС букетиками ландышей в газетеИ та, кто виновато и невинноСияет в летнем, жгучем свете.О робость красоты сорокалетней,Тяжелый, жаркий блеск лазури летней,И вечный торг, и скудные обновы,О торжество над бытом и над сплетнейПрасущества, первоосновы!
1967
“Еще дыханье суеты…” *Еще дыханье суетыТебя в то утро не коснулось,Еще от сна ты не очнулась,Когда глаза открыла ты —С таким провидящим блистаньем,С таким забвением тревог,Как будто замечталсяБог Над незнакомым мирозданьем.Склонясь, я над тобой стоюИ, тем блистанием палимый,Вопрос, ликуя, задаю: —Какие новости в раю?Что пели ночью серафимы?
1967
ЛЮБОВЬ
Нас делает гончар; подобны мы сосуду…КабирИз глины создал женщину гончар.Все части оказались соразмерны.Глядела глина карим взглядом серны,Но этот взгляд умельца огорчал:Был дик и тускл его звериный трепет.И ярость охватила гончара:Ужели и сегодня, как вчера,Он жалкий образ, а не душу лепит?Казалось, подтверждали мастерствоЧело и шея, руки, ноги, груди,Но сущности не видел он в сосуде,А только глиняное существо.И вдунул он в растерянности чуднойСвое отчаянье в ее уста,Как бы страшась, чтоб эта пустотаНе стала пустотою обоюдной.Тогда наполнил глину странный свет,Но чем он был? Сиянием страданья?Иль вспыхнувшим предвестьем увяданья,Которому предшествует расцвет?И гончара пронзило озаренье,И он упал с пылающим лицом.Не он, — она была его творцом,И душу он обрел, — ее творенье.
1967
НОЧИ В ЛЕСУВ этом лесу запрещается рубка.Днем тишина по-крестьянски важна.Здесь невозможна была б душегубка.Кажется, — здесь неизвестна война.Но по ночам разгораются страсти.Сбросив личину смиренного дня,Сосны стоят, как военные части,Ели враждуют, не зная меня.Я же хочу в этот лес-заповедник,Где глубока заснеженная падь,Не как идущий в народ проповедник,А как земляк-сотоварищ вступать.Словно знаток всех имен я и отчеств,Словно живут средь соседей лесныхГордые ночи моих одиночеств,Робкие ночи пророчеств моих.
1967
В КАФЕОркестрик играл неумело,Плыла папиросная мгла,И сдавленным голосом пела,Волнуясь и плача, пила.Не та ли пила, что от века,Насытившись мясом ствола,Сближала очаг с лесосекой,Несла откровенье тепла?Не та ли пила, что узналаТайги безграничную власть,И повести лесоповала,И гнуса, гудящего всласть?Да что там, нужны ли вопросы?Остались лишь мы на землеДа тот музыкант длинноносый,Что водит смычком по пиле.