Страница 19 из 64
Между тем Приморский регион, на мой взгляд, вряд ли может претендовать на звание прародины индоевропейцев, и вовсе не потому, что размещение прародины некоей части белой расы на Дальнем Востоке выглядит абсурдно и фантастично. Ничего абсурдного, экзотического и фантастического здесь вовсе нет. Предположение о существовании загадочной белой расы на территории Северного Китая и Южной Сибири перестало быть только предположением уже в XIX веке. Еще Поль Топинар156 в те времена писал: «Можно считать доказанным существование в былые времена в Центральной и Северной Азии расы с зелеными глазами и рыжими волосами». Советская антропология вовсе не отрицала наличия европеоидного элемента в древнейшем населении южносибирского и северокитайского регионов. Акад. Г. Ф. Дебец утверждал, что данная раса восходила здесь к верхнему палеолиту и кроманьонцам, причем он утверждал, что она развивалась здесь совершенно независимо157.
Так что же такое этот самый Приморский регион и какое место он может занимать в нашей истории? Скорее всего, на мой взгляд, есть два варианта ответа. Первый: данный регион есть территория расселения поздних ностратиков (евразийцев) после их ухода с прежнего, северо-сибирского, ареала под воздействием резкого похолодания. Поздненостратический язык был максимально близок к протоиндоевропейскому, и потому в айнском, корейском, японском, монгольском, тюркском, финском языках сохранились языковые соответствия, которые можно еще трактовать как ИЕ соответствия. Второй: белая раса в Северном Китае и Южной Сибири есть результат позднего расселения части индоевропейской общности из Восточной Европы.
В пользу как первого, так и второго вариантов есть определенные и весьма веские доводы. В первом случае, древность айнов и отнесение начала их истории к ностратическим временам сомнений практически не вызывает. Причем посмотрите, читатель, если довериться мнению того же В. Д. Косарева и др., то айнская история насчитывает около 12 тыс. лет, и за это время айны не превратились совершенно в монголоидов и сохранили весьма явные европеоидные черты. Между тем тезис о существования ностратического языка и его единстве для предков великороссов, поляков, японцев, корейцев, халха-монголов, казахов и пр. предполагает и расовое единство этих народов в древнейшие времена, а этот тезис, как бы там ни было, крайне сомнителен.
Здесь нельзя не обратить внимания на один важнейший факт, а именно: на соответствие наименования лошади в кельтском языке и наименования лошади в «алтайских» языках, т. е. в монгольском, маньчжурском, корейском и тибето-китайских языках, т. е. в китайском, бирманском и тибетском. Так, в кельтских языках «лошадь» обозначается как marc (древнеирландский), march (валлийский), μαρχαν (галльский), каковые наименования восходят к праформе *mark[h]o-158. Из кельтского данная форма была заимствована в германские языки: marrlmerr, конь/кобыла (древнеисландский), marahlmariha, конь/кобыла (древневерхненемецкий), mearh/miere, конь/кобыла (древнеанглийский). Данное название лошади распространено во многих языках Евразии: morin (монгольский), murin (маньчжурский), mal (корейский), каковые лексемы имеют праформу *mor-159. В тибето-китайских языках данная праформа оказалась изменена в *mran, откуда китайское слово ma, древнебирманское mran, древнетибетское rman.
Между тем, по утверждению В. В. Иванова и ТВ. Гамкрелидзе, кельтская праформа *mark[h]o- не находит себе соответствий в других ИЕ языках и ее происхождение может быть объяснено заимствованием «из какого-то восточноазиатского источника»160. «Слово (кельтская основа *mark[h]o. — К.П.) представляет собой, очевидно, миграционный термин, распространившийся во всех языках Центральной и Восточной Азии, откуда оно могло попасть в кельто-германские диалекты»161. Таким образом под гипотезой о дальневосточной прародине индоевропейцев (или поздних ностратиков) появляются весьма веские основания. Получается, что исходная точка кельтской миграции находится на Дальнем Востоке, и это утверждение вовсе не является фантастическим на фоне «татаро-монгольской» теории, а также теории о тождественности европейских гуннов и азиатских хунну. Однако есть серьезные сомнения по этому поводу.
Дело в том, что предком современной лошади не является лошадь Пржевальского (Equus przewalskii), которая в диком виде была распространена в степях Центральной Азии. Данное положение подтверждает хромосомный анализ: у лошади Пржевальского в наличии 66 пар хромосом, а у домашней — 64. Хотя следует отметить, что Equus przewalskii скрещивается с домашней лошадью и дает плодовитое потомство (БСЭ). Таким образом, наиболее оправданно считать предком домашней лошади тарпана, т. е. европейскую дикую лошадь, подвид домашней лошади. Степной тарпан (Equus caballus gmelini) был широко распространен как в степях европейской части России так и в ее лесной части, его ареал занимал степи и лесостепи на север до р. Оки и от восточной Румынии до Урала. В ряде стран Европы был распространен лесной тарпан, Equus caballus silvaticus, который водился на территории Западной и Юго-Западной Белоруссии, Литвы, Польши, Германии и в некоторых других странах Западной Европы. Тарпаны вообще отличались небольшим ростом (высота в холке 116–136 см), плотным телосложением, серой «мышастой» окраской с черной полосой вдоль спины и черными же стоячей гривой и хвостом. Дольше всего степные тарпаны сохранялись в причерноморских степях, где они были многочисленны еще в начале XIX века, но уже к концу этого столетия они были практически полностью истреблены. Главную роль в их исчезновении сыграла распашка целинных степей, основного места их обитания. Считается, что предковой формой тарпана была его степная разновидность162, которая выглядела несколько мощнее развившейся от нее лесной. Г. Чайлд замечает на этот счет: «… поскольку индоевропейская лошадь была «быстрой» (ср. 6sva, ίππος equus и asu ώκνς, acer — «быстро»), кажется более вероятным, что это могла быть степная лошадь Пржевальского либо лошадь, водившаяся в пустыне и останки которой были обнаружены в Анау (Equus caballus Pumpellyi), чем тучная германская лесная лошадь (Equus cab. Nehringi Duerst). В последнем случае нам пришлось бы переместить поиски колыбели индоевропейцев в восточном направлении»163. Лошадь Пржевальского, кажется, отпадает по аргументам генетического характера, а вот степной тарпан, Equus caballus gmelini, вполне подходит на роль прародителя домашей лошади, Equus caballus.
И все-таки, как же связать монгольское слово morin, маньчжурское murin с древнеисландским marrlmerr и верхненемецким marahlmariha? Понятно, что через кельтов, но тогда следует признать, что кельты пришли с Дальнего Востока или кто-то пришел с Дальнего Востока и научил кельтов коневодству, каковое они передали германцам. Но этот таинственный кто-то не мог обучиться коневодству на Дальнем Востоке, поскольку лошадь явно была одомашнена в ареале обитания степного тарпана, а это южнорусские степи плюс лесостепи и даже леса к северу от этих степей. Следовательно, какие-то кельтические народы должны были мигрировать на Восток и там передать народам монголоидной расы, тем же китайцам, как сведения о коневодстве, так и собственно саму лошадь как предмет коневодства. Дело еще и в том, что и в Западной Европе кельты, более чем вероятно, являлись пришельцами и завоевателями. Последнее заявление может вызвать у читателя недоверие, поскольку общеизвестно, что кельты первоначально обитали в 1-й половине I тысячелетия до н. э. в бассейнах Рейна, Сены и Луары и верховьях Дуная и только позднее заселили территорию современной Франции, Бельгии, Швейцарии, юга Германии, Австрии, северной Италии, северной и западной Испании, Британских островов (бритты), Чехии, частично Венгрии и Болгарии. В I в. до н. э. германцы оттеснили кельтов за Рейн, а в 58–51 гг. Юлий Цезарь овладел всей Галлией (территории будущей Франции), после чего местное население подверглось романизации.