Страница 32 из 94
С одной стороны, если придумали слово «инновация» – значит, это кому-нибудь нужно. Но, по-моему, что инновация, что изобретение – клюква все-таки одна и та же. По сути, и инновация, и открытие – это то, чего раньше не было, а оно появилось и непременно улучшило производство. Мне кажется, если поподробней расспросить рабочих со знаменитого японского машинного концерна, чего они там предлагают, – они с моим выводом согласятся.
Этот вывод очень оптимистичен. Вообще инновация – даром, что английское слово, по сути все-таки очень близкое, практически родное, как это ни покажется странным. Например, каждая домохозяйка, оборудуя свое рабочее место на кухне, – занимается инновациями, то есть оснащает его так, чтобы ее «производство» было максимально эффективным и быстрым. При этом она нередко совершает маленькие личные открытия.
Вообще мне думается, вы не найдете ни одного человека, который бы никогда не внедрял инновации в собственную жизнь. Часто мы делаем свои личные открытия, не акцентируя на этом внимания. И кто вообще сказал, что большие открытия, подлинные, научные должны быть связаны лишь с экономикой, нанотехнологиями и прочими сложностями?
Вот, например, в конце XIX века жил да был такой человек – Джон Т. Дорранс, американской национальности. Съездил он на досуге в Европу и, понимаете ли, ужасно ему там понравилось кушать суп. Возвернулся он в свою Америку, а там а ту пору как-то не очень супы любили. Да и продавались они в огромных тяжелых консервных банках, большую часть которых составляла вода. Подумал Дорранс, подумал, да и стал изготовлять консервированные супы. Неконсервированный стоил 35 центов, а его, сухой, – 10, к тому же его удобно было перевозить. Когда Дорранс скончался, его состояние оценивалось в 115 миллионов – сумасшедшие деньги по тем временам. А сделал-то он это состояние, по сути, на супах!
Так что я убежден: инновации доступны всем сообразительным людям! Желание улучшать и обновлять – у нас в крови! Пока еще человечество не знало такой эпохи, когда бы уже все было изобретено. И не узнает. Потому что, если кончатся открытия (ну, если кому больше нравится – инновации), – человечество тут же ляжет и умрет в полном составе. Ведь если впереди не ждет ничего нового – зачем и жить-то, что отдельному человеку, что всему человечеству в целом?
Но если вы решили чего-нибудь такое изобрести даже, положим, в масштабах собственной квартиры, стоит помнить о двух проблемах, которые вас будут ожидать непременно.
Другим людям необходимо время, чтобы привыкнуть к вашим инновациям. Причем, чем интересней и своеобразней изобретение – тем сложнее происходит привыкание. Скажем, когда была изобретена шариковая ручка, многие банки отказывались принимать счета, заполненные ею. Ну не вызывала она доверия у подозрительных банкиров. Однако потом, как мы знаем, привыкли.
Любая инновация поначалу вызывает протест. Человек – существо недоверчивое и консервативное. И это надо помнить. Когда Генри Форд придумал конвейер, знаете, что более всего возмущало рабочих? Не то даже, что часть из них уволили за ненадобностью, а то, что на конвейере им было трудно работать. Хотя зарплата их увеличилась вдвое, а по субботам они стали отдыхать.
Когда сегодня все кричат о необходимости инноваций в нашей стране, что имеется в виду: изобретения или усовершенствования? Тут не вдруг границу прочертишь. Главное понять: никакая экономика не может развиваться без новых идей. Мы, как все, развитие экономики больше связываем с вливанием денег: кто спорит, это, конечно, важно. Однако без идей, без инноваций — тоже кердык.
Но если вы еще когда услышите слово «инновация» – а услышите наверняка, имейте в виду, что оно имеет к вам самое прямое отношение. Надо просто хорошенько посмотреть по сторонам, раскинуть мозгами и…
Не бывает такой эпохи, когда все открытия были бы уже сделаны. Вперед!
Но, с другой стороны, многим из нас кажется, что инновация – это удел интеллигенции, «головастиков» то есть. А как же японские рабочие? Или японские рабочие – интеллигенты?
Нет, пора с этой интеллигенцией разобраться. Ну, чисто теоретически, конечно.
В следующей главе этим и займемся.
Интеллигенция
У буржуа – почва под ногами определенная, как у свиньи – навоз: семья, капитал, служебное положение, орден, чин, Бог на иконе, царь на троне. Вытащи это – и все полетит вверх тормашками. У интеллигента, как он всегда хвалился, такой почвы никогда не было. Его ценности невещественны. Его царя можно отнять только с головой вместе. Умение, знание, методы, навыки, таланты – имущество кочевое и крылатое. Мы бездомны, бессемейны, нищи – что же нам терять?
Жил да был на Руси такой писатель Петр Дмитриевич Боборыкин. Долго жил да был: родился в XIX веке, в 1836 году, а умер уже после Октябрьской революции, в 1921-м. 85 лет прожил! Понаписал всего – уйму. 18 романов (в среднем по 25 листов в каждом), 19 пьес, очерки, статьи. Если все вместе собрать, томов 70 получилось бы. Это ж сосчитать не получится количество слов во всех этих произведениях!
Наверное, Петр Дмитриевич очень бы сильно расстроился, если бы узнал, что в историю он вошел тем, что придумал всего лишь одно слово. Впрочем, кто их, гениев, разберет, может, наоборот обрадовался бы плодовитый писатель, потому как романами да пьесами вон сколько классиков в историю вошли, а вот чтобы одним придуманным словом – немногие.
Петр Дмитриевич Боборыкин придумал и сам стал активно употреблять слово «интеллигенция». Писатель объявил, что заимствовал этот термин из немецкой культуры. Правда, немцы использовали это слово для обозначения того слоя общества, представители которого занимаются интеллектуальной деятельностью. Боборыкин же настаивал на особом смысле, вложенном им в этот термин: он определял интеллигенцию как лиц «высокой умственной и этической культуры», а не просто как «работников умственного труда». По его мнению, интеллигенция в России – это чисто русский феномен.
Интересно, что слово это вернулось обратно на Запад именно с этим, особым «боборыкинским» смыслом. Нынче оно считается специфически русским термином.
Что ж такое эта самая интеллигенция? И кто таков этот самый интеллигент?
Все Ваше окружение – да, да, дорогой читатель, Ваше, как, впрочем, и мое, и любого иного человека, – можно разделить на тех, кто уважает интеллигентов, и тех, кто их презирает. Третьего, как правило, не дано.
Те, кто презирает интеллигенцию, обычно считают интеллигентов людьми рассеянными, часто пьющими, странными, не способными на какие-то решительные поступки. Не любители интеллигентов еще иногда оставляют за ними право заниматься искусством или литературой, но соваться в социальную жизнь – ни-ни.
Историки с удовольствием предлагают нам примеры странностей разных великих интеллигентов. Куприна жена закрывала в кабинете, чтобы он писал. Гюго отрезал себе полбороды и выбрасывал ножницы в окно, чтобы таким образом самого себя запереть дома и заставить работать. Философ Владимир Соловьев по забывчивости выходил на улицу в одеяле, которым укрывался ночью. Ньютон говорил друзьям, что отправился в подвал за вином, а сам шел в свой кабинет и работал, совершенно забыв, что его ждут.
Однако и любители, и не любители интеллигенции сходятся на том, что интеллигент всегда независим. Может быть, странно независим – как Соловьев. Или в высоком смысле, но – свободен.
Вот, например, что пишет человек, который для нас является и символом, и примером, и образцом, и исследователем интеллигенции. Понятно, что я имею в виду Дмитрия Сергеевича Лихачева. «Если по своим убеждениям интеллигент входит в партию, требующую от него безусловной дисциплины, действий, не согласованных с его личным мнением, – считает Лихачев, – то добровольная продажа себя в рабство лишает его возможности причислить себя к интеллигенции. Это очень важное утверждение».