Итальянская свадьба

Когда они прощались у дверей ее дома, ей на мгновение показалось, что вот сейчас он наклонится и поцелует ее. Но вместо этого он легонько дотронулся до ее плеча и сказал, чтобы она берегла себя и что он надеется скоро ее увидеть.

"Адолората ошибается, — подумала она, затворяя за собой входную дверь. — Он нисколько в меня не влюблен".

20

Несколько часов спустя она проснулась: в горле пересохло, а голова раскалывалась. Она приготовила себе кофе с тостом, будто это было раннее утро, а не вторая половина дня, и, завернувшись в халат, присела на ступеньки крыльца, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли. Она потягивала кофе, а думала только о Микеле. Была в нем какая-то мягкость, неподдельная доброта. Ей с трудом верилось, что он сын человека, пытавшегося погубить ее отца.

Покончив с кофе, Пьета воззрилась на овощные грядки, пытаясь сообразить, что ей делать теперь, когда платье закончено. Огород мало-помалу начал зарастать сорняками, в комнатах скопились кучки пыли и грязи, но от одной мысли об уборке у Пьеты опускались руки.

Впрочем, у нее и без того хватало забот. Адолората, все так же мучаясь от стыда и чувства вины, казалось, сторонилась ее. Она несколько раз звонила Пьете и лишь однажды приехала в больницу навестить отца, но не пожелала приехать домой и повидаться с сестрой. Что с этим делать, непонятно. Поехать в ресторан и проверить, что с ней все в порядке, или оставить ее в покое и спокойно дожидаться, пока она сама найдет дорогу домой?

Пьета поднялась к себе в комнату и переоделась в удобные синие джинсы и просторную блузку. Захватила на всякий случай накидку из мериносовой шерсти и, выбежав на улицу, медленно направилась к "Маленькой Италии". Но, едва выбравшись на главную улицу, передумала. Мимо нее проезжало такси, и, заметив, что оно свободно, она не замедлила этим воспользоваться. Устроившись на заднем сиденье и приказав водителю везти ее в больницу, она с облечением вздохнула. Куда проще отложить проблему с сестрой, по крайней мере еще на денек.

Приехав в больницу, Пьета не пожалела об этом. Отец возбужденно шагал по палате, а мама сидела в кресле. Выглядела она так, что ее саму следовало бы уложить в больницу. Начало сказываться напряжение бессонных ночей, проведенных в швейной мастерской, и постоянное беспокойство о муже.

— Мам, ты только полюбуйся на себя! — воскликнула Пьета. — Немедленно поезжай домой и хорошенько выспись. А я побуду здесь, с папой. Тебе надо передохнуть.

— Но я вполне...

— Нет, нет и нет! — перебил ее Беппи. — Отправляйся домой, Катерина. Скоро и я буду дома, с тобой. Посмотри, какой я снова здоровый и сильный. Доктора поставили меня на ноги с помощью своих трубочек и лекарств. А вот ты ужасно выглядишь, cara . Нет, действительно, поезжай домой и ложись в постель.

Но как только она уехала, он улегся на койку и прикрыл глаза, и Пьета вдруг увидела, как он изменился. Будто вся его уверенность и жизненная сила разом покинули его. Эти несколько дней в больнице состарили его лет на пять.

— О, моя бедная жена, — пробормотал он. — Как-то она там справляется без меня?

— Пап, она замечательно держится. Не волнуйся, пожалуйста.

— Но как она питается, Пьета? Как она спит? Она такая слабенькая, твоя мама. Совсем не умеет о себе позаботиться.

— Но она ведь как-то справлялась, когда жила одна в Риме, — напомнила ему Пьета.

Обычно папа пресекал любые попытки поговорить о прошлом, но сейчас, казалось, был готов вспоминать. Может, заточение в больнице сделало его более разговорчивым или на нем сказалось потрясение оттого, что его тело впервые в жизни так его подвело.

— В Риме твоя мать жила в кишащей проститутками дыре с полоумной хозяйкой, — произнес он. — Просто не верится, что она вообще могла находиться в подобном месте.

— Что с ней произошло, папа?

— Ты о чем?

— Почему она так изменилась? Почему стала такой, как сейчас?

Он снова закрыл глаза, и Пьете на минуту показалось, что он сейчас уснет. Однако, собравшись с мыслями, он начал рассказывать их историю, какой он ее видел.

Я заподозрил, что с ней что-то неладно, когда она заставила своего отца покрасить квартиру в эти безумные цвета. Разрази меня гром, ярко-красный, фиолетовый, оранжевый! Ты бы скончалась на месте, если бы это увидела. Когда туда въехали Маргарет и Эрнесто, они первым делом замазали эту красоту.

Я надеялся, что дела наладятся, когда мы переедем в собственный дом. Но все пошло только хуже. Казалось, будто ее мир замкнулся в четырех стенах. Какое-то время я заставлял ее приходить в ресторан и работать официанткой, пару вечеров в неделю, не больше. С вами сидели Маргарет или бабушка. Я думал, это поможет, но так продолжалось меньше полугода, а потом она снова превратилась в затворницу.

Во всем виноват только я. Открыв "Маленькую Италию", я был вынужден работать, не считаясь со временем, чтобы добиться успеха. В те дни разница между нашими доходами и убытками была невелика. А потом, когда я начал зарабатывать реальные деньги, я решил расширить бизнес, чтобы мои красавицы дочери ни в чем не нуждались, никогда не знали голода и холода, которые я испытал еще в детстве, в Равенно. Но я был так занят, что совсем забросил Катерину, и в итоге она стала проводить слишком много времени наедине с собой.

Маргарет то и дело повторяла, что многие женщины после родов впадают в депрессию. Она клялась и божилась, что Катерина скоро придет в себя и станет прежней. Но этого так и не случилось, по крайней мере не совсем. И в этом есть доля вины Джанфранко. Он всегда был рядом, всегда наступал нам на пятки, и, хотя Катерина никогда об этом не говорила, я уверен, что он какое-то время преследовал ее. Я слишком доверял этому человеку. Я был слеп, не видел, что он за птица, но она раскусила его с самого начала.

Я полюбил Катерину и за это тоже. Она была такая мудрая. Но и ужасно впечатлительная. Гром еще не грянул, а она уже нервничает. И я начинал ее успокаивать, мол, все будет хорошо. А иногда выходил из себя и начинал на нее орать. Слово за слово, разражался громкий скандал, вы, девочки, просыпались, и в конечном итоге орали все.

Вскоре я почувствовал, что мне проще подольше оставаться в "Маленькой Италии". Если я не занимался делами на кухне, то сидел у входа, играя с Эрнесто в карты. Я избегал бывать дома и под любым предлогом старался куда-нибудь ускользнуть. Вечерами, после закрытия ресторана, мы с нашим поваром Альдо отправлялись в Сохо. Он был неженат и любил пропустить стаканчик-другой в небольшом баре, где танцевали фламенко, в темном переулке неподалеку от Оксфорд-стрит. Там вокруг нас роились красивые девушки. Мы угощали их шампанским и позволяли им флиртовать с нами. Альдо частенько покидал бар с одной из них, но я всегда уходил один.

Но была там одна женщина. Она заинтриговала меня. Танцовщица фламенко по имени Инес. Танцевала так, будто хотела сразить мужчин наповал. Такая страстная, такая неистовая. Исполнив свой номер, она спускалась со сцены и выпивала со мной бокал сангрии. В баре оглушительно гремела музыка, и, когда мы разговаривали, она склонялась ко мне так близко, что я ощущал на своей щеке ее горячее дыхание. После зажигательного танца с нее градом лил пот. Лицо блестело, по щекам текла тушь, но она плевала на все это. Она казалась мне такой сильной, такой свободной, что в конечном счете я влюбился в нее.