Страница 2 из 79
Развернувшаяся передо мной картина определенно отличалась от той, что я себе представляла. Увиденное превзошло все мои ожидания.
Итак, я предалась созерцанию величественного замка пятнадцатого века, гордо возвышавшегося среди бескрайних виноградников. Мой натренированный глаз мог определить его возраст с точностью до одного-двух десятилетий. В шестнадцатом и семнадцатом веках замок был значительно перестроен, но эти переделки и пристройки никоим образом не нарушили его очарования — наоборот, они придали ему особый стиль.
По углам замка возвышались четыре башни. Мощные каменные стены и башни с узкими бойницами создавали впечатление, что замок был построен для обороны. Я вычислила толщину его стен, взглянув на узкие прорези окон. Безусловно, это была крепость. Замок окружал глубокий осыпавшийся ров, конечно сухой, заросший буйно растущей зеленью.
Старый Жозеф что-то сказал мне, но я была так увлечена зрелищем, что не сразу поняла, о чем он говорит.
— Да, — продолжал он, — в замке все остается по-прежнему, ничего не меняется. Наш граф следит за этим.
Граф… Владелец замка… Мне предстояла скорая встреча с ним. Воображение нарисовало мне надменного аристократа, предков которого везли в телеге по улицам Парижа на площадь Революции к гильотине. Такой вряд ли благосклонно примет мой неожиданный приезд.
«Вы мне не нужны, — скажет он. — Мое приглашение предназначалось только вашему отцу. Вам придется немедленно уехать».
Вряд ли мои мольбы: «Я такой же знаток своего дела, как и мой отец. Я работала вместе с ним много лет. В старых картинах я разбираюсь даже лучше, чем он. Эту сторону дела он всегда поручал именно мне» — разжалобят его сердце.
Господи! Ну как объяснить высокомерному графу, что женщина тоже может быть специалистом и так же хорошо реставрировать старые картины, как и мужчина?
«Господин граф, я сама художник…» Я представила себе его презрительное выражение лица. «Мадемуазель, меня нисколько не интересует ваша квалификация. Я посылал за месье Лоусоном, а не за вами. Поэтому вы меня весьма обяжете, если покинете мой дом»…
Жозеф бросил на меня проницательный взгляд. Мне показалось, что он думал о том, как это странно, что господин граф нанял женщину.
Мне не терпелось расспросить его о графе, но я, конечно, не посмела. У меня с собой было письмо графа, в котором он как бы приказывал моему отцу приехать.
«Граф де ла Таль просит господина Д. Лоусона незамедлительно прибыть в замок Гайяр для выполнения предварительно обговоренных работ по реставрации старых картин», — писал он.
Так в чем же дело? Я — Даллас Лоусон, и если этот вызов предназначался Даниэлу Лоусону, то мой ответ заключался бы в том, что Даниэл Лоусон умер, а я, его дочь, теперь вместо него могу выполнить этот заказ. Я выросла и была воспитана в духе величайшего почтения к искусству, которое со временем превратилось в страстное увлечение. Отец поощрял мой интерес, и мы чудесно провели время во Флоренции, Риме и Париже, ничего не делая, занятые только созерцанием художественных ценностей.
Моя мать часто болела, а отец был постоянно поглощен своей работой, поэтому неудивительно, что я в основном была предоставлена самой себе. Мы редко встречались с другими людьми, и поэтому у меня не выработалось привычки легко и просто сходиться с ними.
Не будучи хорошенькой, я всегда испытывала чувство дискомфорта и скованности, которые приходилось постоянно скрывать. Так что со временем это превратилось в малопривлекательную манеру вести себя с преувеличенным чувством достоинства.
Но я тосковала по возможности поделиться с кем-то своими мыслями и чувствами; страстно мечтала иметь друзей.
Меня безумно интересовали дела других людей, которые всегда казались мне более интересными, чем то, что происходило в моей жизни. Я с восторгом могла внимать разговорам, вовсе не предназначенным для моих ушей; могла часами просиживать на кухне, слушая, как две служанки — старая и молодая — обсуждают свои болезни и любовные похождения. Могла подслушивать разговоры людей в лавках и магазинах, куда мы с матерью заходили за покупками. Отец не одобрял мою дурную привычку и часто ругал меня.
Но, когда я пошла учиться в художественную школу, начала постигать жизнь не из разговоров, а, что называется, из первых рук, — на своем собственном опыте. Но это тоже не понравилось моему отцу, так как вскоре я влюбилась в студента.
В моменты наиболее романтического настроения я до сих пор с тоской вспоминаю весенние дни, когда мы бродили по Грин-парку и парку Святого Джеймса, слушали ораторов у Мраморной арки, гуляли по бесконечному серпантину Кенсингтонских садов. Эти сладостные воспоминания мучили меня, и поэтому я больше никогда не бывала там.
Отец противился нашим встречам, потому что Чарлз был беден. К тому же моя мать тяжело хворала и нуждалась в моей заботе и внимании.
Никакой особой сцены прощания не было. Весна и юность породили наш роман, а с приходом осени он закончился.
Отец боялся, чтобы у меня не повторилась подобная ситуация, поэтому предложил мне покинуть школу и работать вместе с ним. Он сказал, что я смогу научиться у него гораздо большему, чем может дать мне школа. Все так и получилось, но он лишил меня возможности встречаться с людьми моего возраста и жить своей собственной жизнью. Мое время было поделено между работой и заботой о матери.
Когда она умерла, я долгое время пребывала в горе и печали, а когда немного пришла в себя, то обнаружила, что я уж не так и молода. Со временем я убедила себя в том, что не представляю для мужчин никакого интереса, и мое желание выйти замуж по любви переродилось в страсть к живописи.
— Работа очень увлекает тебя, — сказал однажды отец. — Ты хочешь восстанавливать буквально все.
Я поняла, что он имел в виду. Я приложила немало сил, чтобы сделать из Чарлза выдающегося художника, но мои усилия пропали зря. Может быть, именно поэтому я его и потеряла. Я пыталась разбудить в матери ее былые силы и интерес к жизни, но явно не рассчитала свои силы — все оставалось по-прежнему. Я никогда не пыталась переделать отца. Это было бы просто невозможно. Но желание перекроить мир по своему усмотрению жило во мне до сих пор.
Я помню тот день, когда из замка Гайяр пришло первое письмо. Граф де ла Таль имел картинную галерею, которая требовала больших забот. В письме он спрашивал, не мог бы отец проконсультировать художников, реставрирующих картины.
Отцу польстило внимание графа.
— Я пошлю за тобой, как только это будет возможно, — сказал он мне. — Что касается картин, то мне понадобится твоя помощь. Это замок пятнадцатого века, и я уверен, что многое сохранилось там в первозданном виде. Это же просто великолепно!
Я была очень взволнована. Во-первых, потому что мне очень хотелось пожить и поработать во французском замке, во-вторых, потому что отец стал признавать мои знания и умение.
Но затем из замка пришло письмо, в котором граф откладывал приглашение на неопределенное время. «Непредвиденные обстоятельства делают Ваш приезд в настоящее время невозможным, — писал он, не вдаваясь в подробности. — Возможно, позднее я дам знать о своих намерениях».
Спустя два года после получения этого письма отец скоропостижно умер от сердечного приступа. Осознание того, что я осталась совсем одна на белом свете, было для меня ужасным ударом. Я почувствовала себя одинокой, покинутой, лишенной всего на свете, не говоря уже о том, что у меня почти не осталось денег. Я привыкла помогать отцу в работе и теперь гадала, что же будет дальше? Хотя люди и принимали тот факт, что я была его помощником и великолепно справлялась со своими обязанностями, но как они станут относиться ко мне теперь, когда я должна буду действовать совершенно самостоятельно?
Я поговорила об этом с Энни, старой служанкой, которая прожила у нас много лет, а теперь собиралась покинуть меня, уехав жить к своей замужней сестре. Она считала, что у меня есть лишь два выхода: стать гувернанткой, как это делают многие леди, или подыскать себе место компаньонки.