Страница 18 из 72
11
Изнанка нашего дела, как и любого другого ремесла, скучна, обыденна, и постороннему человеку совершенно не интересна. Вокруг таких унылых вещей как штекера и разъемы, провода и предохранители, паяльники и потенциометры, струны, проваренные в соде, перемотанные динамики, самодельные фазоинверторы и схемы «приставок» из «Радио», крутится рутина четырехдневной карусели из пьяных физиономий, набивших оскомину песен, застоявшейся кислятины болгарских вин, столиков, расставленных в шахматном порядке, и необходимости помнить, что в семь вечера надобно произнести в микрофон дежурную фразу, которая так надоела, что приводить ее здесь нет ни малейшей охоты.
То, что руки дошли, наконец, до аппарата, то, что поднялись из руин и как-никак обжились — брызнуло спиртом новизны на притомившийся было огонек интереса. Пришла гора к Митрофану, постучала в оконце: выходи, дружить будем, но бедолага спросонья еще глаза не вытаращил. Он покуда не знает с чем едят как и каким трифоном понимать что. Он, собственно говоря, их путает, хотя себе в этом признаваться совсем не хочет, потому и ходит вокруг горы с умным лицом профессора кислых щей.
Как уже говорено было, по обычаю, требуется развлекать народ с чувством, с толком и…
Правильно: с разблюдовкой.
На первое — приятные мелодии, под которые монопольный продукт хорошо усваивается, на горячее — гопак с гнусными негритянскими телодвижениями, и уж на десерт — раскинулось море широко.
То есть, так по обычаю. По закону гор, предгорий и равнин.
Благодаря такому научному подходу, нашими умненькими головушками был разработан план Барбоса, который хрустнул о реальность, как октябрьский ледок. Тужились-тужились, а то, чем разродились, оказалось никому и не нужным. Плевать им на расстановку, на тактику со стратегией плевать. Они её с дежурным салатом ам! и разбавленным томатным соком запили. Посему осталось забить по шляпку и заниматься самообладанием: импровизушки, «Машина времени», лонг лив рок-н-ролл. Короче, карманный бильярд. Да и за примером далеко ходить не надо, лучше чем Маэстро придумал — не придумаешь: себя ублажать.
Правда, в этой реке свои подводные камни. И на мель напороться проще простого. В кайф оттянуться оно, конечно, веселей, спору нет, но когда за неделю хабара еле-еле квартал набегает, на всех! — это как-то не возвышает. Да, на сухонькое и тачку до койкоместа хватает. И то ладно. А должок? Ребята, не Москва ль за нами? Денежку с двумя нулями к первому декабря принеси и положи. И к Новому году вторую. И ни ку-ку. Никому не интересно, что у тебя нету, что не заработал, что «из полей доносится налей» не знаешь. Знай! На то ты тут и поставлен — человеку приятное сделать. А тебе из репертуара Лещенко Льва, видите ли, стыдно. Песенку, что Софочка Ротару поёт — как на расстрел. А пластик на барабан почему-то не стыдно. А микрофон бундесовский как-то само собой. Не стыкуется. Какие-то непримиримые противоречия. Это поначалу: а! в ресторанчике играем; марусек в общественном транспорте «к нам в кабачок» заманывать; постоянно сыто-пьяно; делом заняты — говно не пинаем. Но теперь-то! Выросли или нет из коротких штанишек с проймами? Не дети. Пора, брат, пора. А то на танцах в мединституте языками цокать — играют же чуваки. Да, лоррен-дитрих — это не антилопа-гну. Они, я уверен, не по полчаса репетируют, и не так: скорей-скорей, погнали следующую; а, ну так, здесь понятно, потом подберем, что там еще? эту и так сыграем, там четыре аккорда; пойдем-ка лучше в Аквариум пивка попьем. Это что? репетиции?
Репертуар, однако ж. Разнообразием не блещем. На первое лук с кваском, на второе квас с лучком — вот и вся перемена. Ну сколько можно «дядей вань», «белфастов» и прочих ностальгических фокстротов? Современные вещи играть надо? Надо. Куда ты, голуба, денешься? Смотри, что за бугром творится: «Голос Америки» по субботам в танцевальной программе одну дискотню гонит. Там и Глория Гейнер, и Донна Саммер, и Дайяна Росс, и всякие презервативы. Как будто совсем недавно на этой же программе про новую музыку не рассказывали, от которой сейчас американские студенты тащатся. Новое время — нью-эйдж. Даже имена на слуху остались: пианист Джордж Винстон, арфист Андреас Воленвейдер, многостаночник Китаро. До нас этот девятый вал не раньше, чем через десять лет докатится. Если вообще волной плеснет. А там сейчас. Слушают. И есть что послушать, вот в чем заковыка. Но ведь одна программа и всё. Как каменюга в болото. Даже кругов по воде не пошло. Поймали как-то вечером «Радио Люксембург». Посидели десять минут — выключили к едреней фене этот тлетворный дух заграницы. Противно слушать. Хоть в «Комсомольскую правду» ругательное письмо пиши. Скоро совсем капут нормальной музыке. Будут под этот мудизм прыгать, бельмы закатывать. И была бы музыка. Так, шкварки. Глаза б на такой, прости Господи, венчик-бубенчик не смотрели.
И ведь что самое смешное — надо играть. Надо. Под лежачие камни и коньяк не течет. Хочешь, не хочешь, а капустка нужна. Так что надо садиться и всю эту халабуду репетировать. Хоть с нее и воротит.
Как центровых не лажай, а для них кабак — работа. Они, как на завод, утречком приходят и трое обычно одного не ждут, потому что заведено как у Саввы Морозова: опоздал — штраф. Прогульщик на работе, что дезертир на фронте. Рублем друг друга учат Ресторацию-мать любить. И каждый денек часа на три репетиции, а уж вечером в полный рост. Зато спокойненько, без напряга. Любую новомодную вещь играют. Потому и на «ладах» к ресторану подкатывают. И фрукты-ягоды с базара корзинами несут. Труд — это не общественное благо. Не-а. Личное.
Всё это, конечно, обсуждается, прикидывается к носу и откладывается на вырост. Что называется проквакал — и в тину. И усё спокойненько.
А тут Куша отмочил штуку — припер свою старенькую «Яузу», чтоб было чем заполнить перерыв. Странная щедрость. К чему бы такой альтруизм? Или только ради того, чтоб со своими параськами ногой дверь открывать? Да и так вроде не обижен — всегда пожалуйста.
Недолго думая, для антиресу решили открыть филиал всесоюзной студии грамм по сто — «Утюг Рекордс». Запечатлели себя без изысков, с микрофона. В антракте, не отходя, и прослушали.
М-да. Этот стон у нас песней зовется. Халюра чистой воды. Конечно, уровень «Дак сайд оф зе мун» и не ожидался, но и эдак утробно… Веселит лишь то, что находятся же дурни, которые за такое денежку отстегивают.
Но время зря не потратили — взгляд со стороны никому еще не помешал. Уяснили кое-что: некоторые вещи обсосаны до скелета и играются с закрытыми глазами. Но их мал-мала-меньше. Остальное слеплено на живульку: ля минор-ре минор-ми мажор; он сказал: поехали. Дальше дрова. Дальше ельничек и осинничек. Дальше дорожки расходятся: у каждого свой интерес.
Бас что-то своё задумчиво наигрывает. Ни тебе мужского начала, ни кружевных рюшочек — а так… Нота на ноту лезет, как щепки весной — лишь бы в тональности, и ладно. Но в том-то и петрушка с сельдерюшкой, ладно б в тональности, а то там, и сям, а в конце концов совсем увинтит за кудыкины горы.
Барабанщик тоже хорош. Сначала старый барабанщик крепко спал. Потом кэ-эк блыстнет по тарелкам. И еще раз. И еще. Где надо и не надо. Лупит себе и лупит, никого и ничего не слушая: у вас свои игрушки, ну и я как-нибудь не расстроюсь. Что там акценты, что ритм меняется — а по херам дядьке, свое громкое дело знает упруго: знай выструячивает на гора отбойником.
И ведь трезвые. Стекло!
Один я, надо сказать, хорошо выгляжу — меня на записи абсолютно не слышно.
Нашелся же беспристрастный судия. Нажал кнопочку — проснись и пой. Тут не скажешь: это не я.
Всё, господа оркестранты. Сели рядком, вещицу прослушали, расписали, что за чем разобрали и снова собрали, но уже под нашим нескучным роджером. И не так, что я гармонию подобрал, а Лёлик, подсмотрев аккорды с басом намудрил. И не так, что Миня помнит только где куплет, припев и кода, а остальное его не колышет. А как надо. Как люди делают.