Страница 23 из 27
– Но вы ведь так рьяно оказывали мне знаки внимания! – выпалила я, позабыв о сдержанности при виде Витторио в безвкусном ярком платье и дешевом ожерелье, сверкавшем на выступающих ключицах. – Или я была для вас… – я сердито взмахнула рукой, – отвлекающим маневром?
К моему удивлению, Ферранте начал хохотать. Даже Витторио робко улыбнулся, беря за руку Ферранте.
– Вряд ли он мне нужен, – сказал Ферранте. – В Ферраре все знают о моих вкусах, и если я буду осторожен, никто не донесет на меня властям. Вам просто придется смириться с тем фактом, что сплетникам Рима не все известно, моя дорогая.
– Но зачем?..
– Затем, что вы мне нравитесь и я хотел бы стать вам другом. Мы во многом с вами похожи: вы иудейка, я содомит, нас обоих лишь терпят, но не принимают. И на нас очень удобно сваливать все несчастья, будь то отравленный источник, чума или неурожай. Мы, изгои, должны держаться вместе, наша жизнь порой бывает очень опасной.
Я лишилась дара речи. Как мог Ферранте, всегда находивший точную фразу или жест, чтобы снять напряжение в беседе, очаровать собеседника и рассмешить, опуститься до столь оскорбительного и жестокого сравнения?
– Вы забываете, господин, что я крестилась.
– Тем не менее я не раз видел, как ваша рука неуверенно осеняет вас крестным знамением во время мессы. Да что там, девушка, вы бормочете свой Символ веры так, будто вас заставляют есть кровяную колбасу.
Я не могла отрицать. Но все равно это не оправдывало его слов.
– Мой народ – избранный Богом, господин, тогда как вашего сорта…
– Говоря о нас, вспомните древних греков.
Это было сказано с легким вызовом, и я сообразила, что обидела его, пожалев о своих словах. Не зная, как ответить, я потупилась и неожиданно для себя устремила взгляд на его огромные, как у медведя, лапищи с веснушчатыми пальцами, покрытыми желтыми волосками, – они переплелись с костлявыми и плохо наманикюренными пальцами Витторио.
– Я имею в виду, – продолжил Ферранте более мягко, – что мы не можем изменить мнение окружающих о нас, и в этом мы похожи. Что послужит нам основой для понимания, надеюсь.
– Простите меня, Ферранте. Библия высказывается против ваших… привычек. Но, выступая против них, по крайней мере, она признает их существование. Наверное, я должна верить в то, что мы все Божьи люди. Ваше предложение дружбы…
– Оказало бы вам большую честь, если бы я знал, как отыскать кухню.
Мы рассмеялись.
– Настроение мадонны, безусловно, не улучшится, если я не вернусь в самом скором времени, выполнив поручение, – призналась я.
– Путешествие дается ей трудно.
– Как и всем нам.
Ферранте кивнул. Витторио объяснил своим хрипловатым мальчишеским голосом, где находится кухня, и я обрадовалась, что он не предложил проводить меня.
Я получила несколько яиц и две миски у худой суровой женщины с кровью под ногтями и прилипшими к кистям рук перьями, после чего вернулась к своей хозяйке, чтобы завершить мытье волос.
На следующее утро мы покинули владения Чезаре и двинулись в Болонью, а затем в Бентивольо, откуда нам предстояло отплыть в Торре-дель-Фосса, где мадонну встретит дон Альфонсо. Но в Бентивольо наши планы поменялись; теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что поменялось все.
Мы прибыли в город, когда начинало темнеть, колокола на всех колокольнях призывали к вечерней молитве, грачи с криками летели устраиваться на ночь, этакие черные точки на фоне хмурого облачного неба. В деревне проходила пахота, и когда мы подъезжали к воротам, то по обеим сторонам дороги стояли коренастые крестьяне с грязными лицами, которых расталкивали в стороны наши гвардейцы, чтобы расчистить для нас путь. Я устала и желала лишь одного – спуститься с седла и устроить свою разболевшуюся спину на тюфяке или мягкой скамейке. Оставалось надеяться, что нас ждет не спартанский ночлег и мадонна не задержит своих дам, а тоже отправится на покой. Семейство Бентивольо устроило в ее честь бал в Болонье, поэтому на этом привале не планировалось ничего столь же грандиозного – здешний родовой замок был гораздо меньше. Что касается еды, я давно оставила надежду когда-нибудь вновь попробовать чего-нибудь вкусного и пыталась привыкнуть к тяжелым северным блюдам, ложившимся в желудок свинцовым ядром.
Однако едва мы помогли мадонне освободиться от верхней одежды, как наш хозяин, сам Аннибале Бентивольо, ворвался в покои Лукреции, расшвыряв маленьких пажей, поставленных перед входом, и, наскоро пробормотав извинения за дурные манеры, сообщил, заикаясь, что с севера замечен приближающийся кортеж и, как полагают, он принадлежит дону Альфонсо д'Эсте.
– Едет сюда? – Если после долгого дня в пути на лице доны Лукреции и сохранился румянец, то сейчас он превратился в два ярких пятна на щеках. Глаза ее горели. Трудно было понять, то ли она сердита на дона Альфонсо, проявившего нетерпение, то ли просто охвачена лихорадкой от усталости. – Не может быть, – вздохнула мадонна. – Вы только взгляните на меня.
Собрав всю свою галантность, дон Аннибале отвесил глубокий поклон и произнес:
– Я не вижу ничего, что могло бы не понравиться дону Альфонсо или любому другому мужчине, мадам.
И я, хотя знала тогда о мужчинах мало, с ним согласилась.
Обычно донну Лукрецию называли красавицей поэты, или послы, желавшие произвести хорошее впечатление, или просители, благодарные за ее милости. И, разумеется, так называл ее и тот мужчина, который слепо любил ее. Она была очаровательна и умна, умела улыбнуться мужчине, так взглянув на него из-под опущенных ресниц, что он действительно начинал верить, будто Лукреция может поспорить красотой с Еленой Троянской. Природа наградила ее грацией, она не шла, а скользила, не танцевала, а передвигалась по облакам. Разумеется, одевалась Лукреция изысканно, с врожденным чувством стиля, характерным для всего ее семейства, а своей фигурой и осанкой могла бы произвести впечатление и в самом мрачном трауре. Даже сейчас, в платье с грязным подолом, мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и синими кругами под глазами, она выглядела так, что дону Альфонсо, как мне казалось, не на что было бы жаловаться.
– Если он едет, то пусть едет, – изрекла Анджела, которой родство с донной Лукрецией давало больше свободы, чем остальным, высказываться откровенно. – Он ваш муж. Нам нужно извлечь из этого обстоятельства все возможное.
Донна Лукреция сделала глубокий вдох.
– Разумеется, – кивнула она и, наклонившись к сундуку на полу, достала маленькое зеркальце. – Где, по вашему мнению, дон Аннибале, мне следует встретить его? – И она принялась приминать волосы, мелко завивавшиеся в сырую погоду.
Дон Аннибале пожал плечами:
– Замок небольшой, мадам. Наверное, в парадном зале.
– Очень хорошо. Так и передайте дону Альфонсо, что я спущусь к нему немедленно, прямо в зал.
Дон Аннибале отвесил поклон и удалился. В спальне поднялась суета: мы спешно открывали сундуки, швыряли на кровать платья, рубашки, шапочки и вуали и сыпали горы драгоценностей и косметики на туалетный столик. Вскоре донна Лукреция отпустила всех дам, кроме Анджелы, меня и рабыни Катеринеллы. Почему она оставила меня? Я была одной из самых неопытных из ее свиты, и у нас с ней часто возникали разногласия. Видимо, донна Лукреция посчитала, что может заставить дона Альфонсо ожидать целый час, но для нас это был убийственно короткий срок, чтобы одеть ее для первого свидания с новым мужем.
К счастью, Лукреция выбрала простое платье насыщенного красно-коричневого тона, который предпочитала другим, с простыми кружевными рукавами. Под низ она надела чистую рубашку из белого льна и застегнула высоко под горлом жемчужной брошью, преподнесенной среди других подарков от семейства д'Эсте по случаю заключения брака, когда на церемонии не кто-нибудь, а Ферранте замещал своего старшего брата. Мы расчесали мадонне волосы, и они легли ровными волнами по плечам и спине благодаря тому, что с тех пор, как мы выехали из Имолы, она заплетала тугие косы. Зато теперь она выглядела скромницей-невестой. Дон Аннибале выделил нам для сопровождения пажа, но, прежде чем покинуть спальню, донна Лукреция попросила прислать к ней сестру Осанну. Никто не знал, где ее поместили, в замке или городе, но, когда она наконец появилась, мадонна выгнала нас в коридор и провела несколько минут наедине с монахиней.