Страница 12 из 27
Мужчины и женщины ужинали вместе, юные аристократы из окружения герцога (кое-кого я узнала), горстка молодых кардиналов, чьи алые одеяния сразу бросались в глаза среди разноцветных шелков и парчи дам, большую часть которых я видела впервые. Донна Лукреция томно возлежала возле отца. Тот, учитывая его возраст и высокий статус, сидел на резном стуле, положив одну ногу на подушку, а вторую, с подагрой, на плечо маленького негритенка, стоявшего перед ним на коленях.
Но самого герцога не было. Он не появлялся весь ужин, но когда слуги убирали блюда с фруктами, а музыканты листали ноты на подставках, огромные двойные створки дверей распахнулись, и он вошел в сопровождении двух слуг в красно-золотых ливреях и высокой рыжеволосой женщины, висевшей у него на локте, которую я приняла за Фьямметту. Рядом с ней герцог, как всегда одетый в черное и с минимальным количеством драгоценностей, оставался незаметной тенью. Она была великолепна, с кремовой кожей и прямой осанкой, заставившей меня вспомнить классические мраморные статуи, украшавшие новые фасады огромных дворцов, вроде нашего. Если бы не глубокое декольте и яркая раскраска на лице, ее легко можно было принять за гранд-даму, а не куртизанку. Она хорошо музицировала и могла продекламировать наизусть почти всего Овидия, хотя утверждали, что она применяла на практике наставления из «Ars Amatoria» [15] со своими любовниками.
Мы поднялись и поклонились. Приветствие вышло корявым из-за того, что некоторые, хватившие лишку, споткнулись о подушки. Фьямметта опустилась на колени перед Его Святейшеством и поцеловала кольцо, затем склонилась над рукой донны Лукреции, а на остальных взглянула с высокомерным презрением. Жена и дочь герцога Валентино оставались при французском дворе заложницами хорошего поведения главы семейства. Римом правила Фьямметта. Герцог усадил ее на подушки рядом с сестрой. Донна Лукреция с готовностью подвинулась, освобождая место, но отношения между ними были натянутыми, холодными, и никакой свет и тепло ароматизированных свечей не могли растопить их.
Герцог же прошел и остановился за отцовским стулом, и вскоре они уже о чем-то беседовали, сдвинув головы, рука герцога при этом лежала на спинке стула, а любимая обезьянка Его Святейшества бегала по ней взад-вперед, насколько позволяла золотая цепь. Девушку, залезшую непонятно каким образом на священные колени, согнали, как надоедливую муху, когда она попыталась прикусить папское ухо. Вдруг раздался громкий хохот, герцог отбросил обезьянку в сторону, выпрямился и начал оглядывать комнату, задумывая атаку на гостей. Сердце забилось, как пойманная в клетку птица, когда его взгляд устремился в мою сторону.
Возможно, он хотел лишь поздороваться со своей кузиной, сидевшей со мной рядом. Но нет. Герцог пересек зал и слегка склонился надо мной. Я с трудом поднялась и сумела изобразить реверанс, хотя и запуталась в подушках и юбках Анджелы. Потом ударилась лодыжкой о низенький край стола и прикусила губу.
– А знаете, синьорина Доната, вы сегодня крепче держитесь на ногах, чем в прошлый раз.
Я раскраснелась так, будто мою голову сунули в кастрюлю с кипятком. Кардинал Ипполито, сидевший по другую руку Анджелы, захихикал. Я растеряла все слова, а сказать нужно было хоть что-то, иначе герцог счел бы меня грубой.
– В тот день мне выпало много волнений, ваша милость. Я сожалею, что… не справилась с ними.
– Святая церковь оказывает на некоторых подобное воздействие, – произнес он с таким нескрываемым презрением, что я, забывшись, посмотрела ему в лицо.
Мне еще ни разу не довелось видеть герцога без маски. Анджела говорила, он прячет лицо потому, что оно испещрено шрамами от французской болезни, а он до абсурдности тщеславен. Я не могла бы сказать, так это или нет, не могла бы сказать, как он выглядел, кроме того, что он показался мне моложе, чем я ожидала. И еще я сразу сообразила, что отныне его лицо будет призмой, через нее я стану смотреть на весь мир, мерилом, которым буду мерить красоту других лиц. И он уловил мои чувства. В этот момент, и никакой другой, его красота была даром, сохраненным лишь для меня одной.
Дон Чезаре взял мою руку и слегка коснулся ладони губами. Он был без перчаток, и я заметила на его правой руке следы порохового ожога, смазанную серую татуировку ниже костяшки среднего пальца. Из всех воспоминаний о нем, что я ношу в своем сердце, это самое нежное. Я поняла, что передо мной мужчина, который бывает уязвим. Его можно любить.
– Станцуешь со мной, Доната?
– Если позволит госпожа, ваша милость.
– Она позволит. А еще разрешит тебе называть меня Чезаре.
Я чувствовала на себе взгляд Анджелы. Мне хотелось на нее посмотреть, но я не могла отвести глаз от Чезаре, который твердо держал мою руку, слегка ее сдавив.
Осмелев, я сказала:
– Если хотите, чтобы я танцевала, сир… Чезаре, вы должны меня отпустить. К сожалению, мне преграждает путь стол.
– А ты залезь на него. Он не такой уж высокий. – Чезаре улыбнулся мальчишеской улыбкой, показав белые зубы. – Или физические упражнения даются тебе хуже, чем духовные?
Не совсем понимая, на что он намекает, я ответила:
– Думаю, наоборот.
Он слегка потянул мою руку, и я шагнула на стол. Взрыв хохота и аплодисменты раздались со стороны папского стула, когда Чезаре взял меня за талию и опустил на пол. Краем юбки я зацепила вазу с марципановыми розами, и та разбилась, упав на пол. Из-под столов повыползали собаки и принялись растаскивать куски, среди них я узнала старого слепого пса, присутствовавшего при моей прошлой унизительной встрече с его хозяином. Теперь тощую шею животного украшал тяжелый ошейник с полудрагоценными камнями. Чезаре на мгновение замер, глядя на собак, затем подозвал кого-то из слуг и отдал ему распоряжения, которые я не расслышала из-за того, что музыканты увидели, как герцог шагнул в круг, и заиграли павану.
Мы возглавили танец, за нами выстроились остальные пары. Павану, как наставлял меня учитель танцев, следует исполнять с величавой грацией. Партнеры расходятся на расстояние двух вытянутых рук и касаются друг друга лишь ладонями. Совершенно ясно, что у нас с Чезаре были разные учителя; павану он танцевал грациозно, этого у него не отнять, но не величаво. Когда я протянула ему ладонь, он переплел наши пальцы, а когда попыталась сделать поворот, схватил меня за талию, прошептав, что восхищен ее размерами, и закружил меня, прижав к себе. Я ощутила его дыхание, пропитанное винными парами и гвоздикой, почувствовала сердцебиение, твердые мускулы, и возбуждение Чезаре передалось мне, заставив устыдиться. Весь танец он не сводил с меня черных глаз, и я не могла не прочесть в его взгляде желание. Меня испугало, что именно этого он и добивался. На самом деле Чезаре мог управлять своими эмоциями с той же легкостью, с какой пренебрегал правилами танца.
– Вы танцуете павану весьма… оригинально, мой господин, – сказала я, пытаясь сохранить внешние приличия.
– Тебе не нравится мой стиль? – Чезаре замер, удивленно вскинув брови. Вероятно, никто этого не заметил, настолько быстро он вновь подхватил ритм.
– Если мы танцуем не по правилам, значит, не слушаем музыку, а музыка – голос, дарованный нам Всемогущим, чтобы поклоняться Ему, разве нет? Фичино [16] говорит…
– Фичино, вот как? А ты образованная девушка. – Он ущипнул меня за талию. – Хорошо. Мою прославленную сестрицу должны окружать умные женщины, иначе это будет принцесса, одетая в рванье.
– Но тогда ее красота засияла бы еще ярче на этом фоне.
– А теперь не хочешь ли процитировать своего учителя по рисованию? Еще немного подобной перепалки, и я окончательно буду сбит с ног, тогда, – он понизил голос до шепота, и я скорее почувствовала его горячие слова, чем услышала, – я упаду беспомощно в твои объятия. Тебе когда-нибудь говорили, что мочки ушей у тебя цвета рахат-лукума? Я, между прочим, очень хорошо готовлю лукум, как-нибудь тебе покажу. – Чезаре прикусил мою розовую мочку ровными зубами.