Грехи дома Борджа

– Ипполито? Кардиналу Ипполито? Ты хочешь сказать, что ты?..

С недавних пор Анджела не всегда ночевала в собственной постели и всякий раз говорила, что ухаживала за донной Лукрецией, которой нездоровилось. Донна Лукреция частенько болела, поэтому я ничего не заподозрила.

– Ты оказала мне услугу, когда тебя стошнило.

– И ты позволила ему?.. Ты ведь не замужем.

– Он действует очень умело. – Она огладила ладонями не по моде полную грудь, бока и живот. – Очень умело, – повторила Анджела. – А когда его набожный отец умрет, чего осталось ждать недолго – он стар, как Мафусаил, – сестра Лукреция подберет мне покладистого мужа, вроде тех мужчин, за которыми была замужем ее матушка. Большинство мужчин мирятся с ролью рогоносца за хорошую плату. Готова поклясться, старик делла Кроче [14] считал за честь, что дядя Родриго одаривал вниманием его жену.

Я поразилась. Похоже, с той минуты, когда Анджела поймала взгляд кардинала над моим распростертым телом, она сразу принялась планировать свое будущее.

– Никому не говори, – попросила Анджела. – Во всяком случае, пока мы не переберемся в Феррару.

– Хорошо. Но Анджела…

– Что? Подумай о монне Ванноцце.

– Я и думаю. Четверо детей от дяди Родриго, а она до сих пор пользуется его защитой, хотя сейчас уже старая и страшная. Она обеспечена на всю жизнь.

– Но Лукреция ненавидит ее, Хуан мертв, а Джоффре…

– Чезаре обожает мать. Это чего-то стоит.

Я не знала, чего именно, но сочла разумным промолчать, хотя беседовала не с кем-нибудь, а с Анджелой. Она, конечно, моя подруга, но все-таки родственница Чезаре.

– Ой, только не нужно изображать чванливую особу, – продолжила Анджела. – Будешь так поджимать губы, появятся морщины. Ты же не хочешь, чтобы твой рот стал, как у моей кузины Джеронимы, похожим на собачий зад.

Я представила эту картину и зашлась хохотом. Анджела тоже заразилась моим весельем и согнулась от смеха пополам, так что маленькая капелька крови скользнула на живот.

– Позволь, я вытру. – Я задыхалась, пытаясь прийти в себя. – Неужели твоему любовнику понравится, что ты идешь на такие муки ради его удовольствия? – Я плюнула на платок, наклонилась к Анджеле, но не успела дотронуться до ее ранки, как она обняла меня и поцеловала прямо в губы, пройдясь по ним кончиком языка.

– Тебе нужен собственный любовник, – промолвила она, отступая на шаг и прикладывая палец к моим сомкнутым губам.

– Мне повезет даже просто заполучить мужа, если мы не поспешим к мадонне, – произнесла я, надеясь, что Анджела не уловит дрожи в моем голосе.– Тогда пошевеливайся, помоги мне одеться, – сказала она и принялась кружить по маленькой комнатушке, подхватывая на ходу сорочку и чулки в ритме дикого танца. Она топотала маленькими смуглыми ножками по ковру возле кровати и веточкам сушеного розмарина, выпавшим из сложенного белья. Анджела была самым прелестным созданием из всех, что я видела. В то время я была готова умереть за нее.

Глава 3 Рим, октябрь 1501

Я чувствую твое тело, словно мы снова танцуем. У тебя тонкая талия, а у меня не болят кости, не то что сегодня, стоит подуть ветру с гор. Ты только послушай. Я говорю как старик, ударившийся в сентиментальные воспоминания о своей первой возлюбленной, которой ты была, разумеется, и остаешься.

Мы лежали с Анджелой в кровати, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. В конце октября солнце редко заглядывало к нам в комнату, окно которой смотрело во внутренний двор старой части дворца, а осенние ветры с болот, окружавших город, казалось, проникали повсюду. Анджела лежала на спине, вымазав лицо дурно пахнущей пастой, замешенной на молоке и голубиной крови, со свежим сыром и перемолотыми персиковыми косточками, которая, как она заверяла, отбеливает кожу. Я лежала валетом, положив ноги на ее подушки, чтобы хоть как-то уменьшить отек лодыжек: накануне вечером я чересчур много танцевала в тесных туфлях.

Близился день отъезда, и приготовления к свадьбе донны Лукреции приобретали все более грандиозные масштабы. На городских площадях устраивались зрелища, скачки, живые картины, выступали клоуны и актеры, поэты прославляли добродетели донны Лукреции и дона Альфонсо, а также их дома. Воздух сотрясали безжалостные канонады со стен замка Сант-Анджело.

Святого Отца, очень любившего ходить под парусом, никак нельзя было отговорить от речной прогулки в Остию, несмотря на предостережения его личного астролога и замечание герцога Валентино, что дождь, похоже, зарядил надолго. Из сопровождавших нас музыкантов двое певцов подхватили простуду, пришлось их заменить, а тот, кто играл на мандолине, поскользнулся на мокрой палубе папской баржи, свалился за борт и утонул. Малыша Родриго укачало, и мадонна не отходила от него ни на шаг, опасаясь, что он к тому же простудился.

Каждый вечер, после долгих пышных трапез с театральными и музыкальными интерлюдиями, его неутомимое Блаженство приказывал дамам танцевать, и мы танцевали до кровавых мозолей, пока музыканты не начинали клевать носами над своими инструментами. Тогда он отправлял всех нас на улицу, любоваться с Бельведера или крепостного вала Сант-Анджело фейерверком, и только потом отпускал на покой, ослепших и промерзших до костей. В душе я была благодарна, что взгляд Папы Римского никогда не выражал при виде меня ничего, кроме обычного расположения. Даже не представляю, где находили силы дамы донны Лукреции сопротивляться, а затем милостиво уступать его заигрываниям. Наверное, большую роль тут играло то, как преуспело семейство Фарнезе благодаря Джулии, да и сама донна Лукреция служила им примером – незаконнорожденная дочь испанского выскочки и трактирщицы собиралась теперь замуж за представителя дома д’Эсте.

Сегодня вечером герцог Валентино давал прием в своих личных покоях в честь сестры. По крайней мере, как заметила Анджела, получив приглашение, нас хоть покормят хорошо. В отличие от своего отца герцог славился любовью к изысканным яствам и вину. И мы были польщены приглашением; не всем дамам донны Лукреции оказали подобную честь, так как предстоял прием для избранных, не более пятидесяти гостей.

– Не знаю, как ты можешь думать об угощении с такой вонючей маской на лице.

Лично мне эта смесь крови и сыра была вдвойне неприятна; видимо, обоняние и вкус медленнее привыкали к христианству.

– Не будь такой серьезной, Доната. И не заставляй меня разговаривать, а то маска лопается вокруг рта.

Мы полежали немного в тишине, нарушаемой лишь тихим шипением тающих свечек и, один раз, звоном разбитой посуды и сердитыми голосами из дворцовой кухни, располагавшейся неподалеку. Внезапно Анджела сказала:

– Доната. Такое высокопарное имя, такое… благочестивое. Тебе нужно прозвище.

– Разве Анджела не благочестивое имя?

– Нет. С ангелами все просто – даешь подарки, получаешь, благодаришь… Кроме того, Люцифер был ангелом. У ангелов на все своя точка зрения.

– И как ты собираешься меня называть? Люцифером?

– Не знаю. Но подумаю. А теперь помоги мне смыть все это. К кузену Чезаре опаздывать нельзя. До смерти хочется посмотреть, во что будет одета Фьямметта.Помогая Анджеле смыть с лица маску, я думала о пресловутой Фьямметте, огненно-рыжей флорентийской куртизанке, последней любовнице герцога. Интересно, что сказал бы наш раввин, если бы увидел меня сейчас, безнадежно нечистую в своих помыслах. А потом я поняла, что мне все равно: пусть я превратилась в изгоя, но зато, умывая Анджелу, обрела давно потерянное в Толедо чувство дома.Мне бы следовало догадаться, какого мнения обо мне герцог. Его приглашение вовсе не льстило и даже не оскорбляло. Он просто выбрал тех, кого счел подходящими для того развлечения, которое задумал, и, разумеется, учитывая обстоятельства нашего знакомства, я годилась в компанию.

Если герцог приезжал в Италию, то жил не в старом предместье Рима, своем дворце Сан-Клементе, в котором много лет подряд велась реконструкция, а в апартаментах, прямо над отцовскими покоями, в Ватикане. Эти комнаты когда-то принадлежали принцу Джему и, несмотря на шутливый подарок Святого Отца Элизабетте Сенезе, сохранили былую восточную роскошь, которой окружил себя турецкий принц. Мы ужинали за низкими столами, откинувшись на подушки, как древние римляне. Свечи, ароматизированные ванилью и сандаловым маслом, ярко сияли в подсвечниках, и чувственные, пьянящие ароматы не испарялись благодаря массивным шторам из темного бархата.