Страница 30 из 47
— Собирался покончить с собой?
— Нет. Просто не хотел жить. Иногда так бывает. Иногда возникает такое чувство, что все в твоей жизни бессмысленно, но ты все равно не бросаешь этот дурацкий груз и тащишь его за собой в могилу. А потом я увидел по телевизору этого Фримонта, и он как будто заглянул мне в душу и сумел разглядеть там пробоину, которую знал, как заделать. Он так уверенно держался. Он нравился людям. Знал, как добиться успеха. Он сумел показать мне, что в жизни есть что-то большее. Что в жизни каждого человека может случиться что-то волшебное и грандиозное — когда ты совсем этого не ожидаешь. Все в наших руках. Стоит лишь захотеть, и мы сможем жить в мире, где все женщины носят эти красивые, чистенькие свитера от «Банана репаблик» и подпевают песенкам по радио, всегда попадая в такт. В мире, где все мужчины ездят на «шевроле», и никогда не допускают промахов, и ничего не портят, и не выглядят идиотами. Мне казалось, что Лесли Фримонт покажет мне, как снова стать молодым. В смысле снова почувствовать себя молодым.
— По-моему, твое лицо не проявляет признаков старости.
— Интересная формулировка. Но я все-таки старый. Поверь мне на слово.
— У нормальных людей есть одно выражение: «Тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь».
— Это просто красивая фраза, Рейчел. На самом деле все по-другому Когда ты молод, у тебя ощущение, что жизнь еще даже не началась. Как будто она еще только планируется и начнется на следующей неделе, в следующем месяце, в новом году, после отпуска — когда угодно. А потом ты вдруг понимаешь, что ты уже старый, а жизнь, которую ты запланировал, так и не состоялась. И ты задаешься вопросом: «А куда оно делось, все это время, которого, как мне казалось, у меня было навалом? На что я его, интересно, потратил?»
— Наверное, нам нужно вернуться в бар, Рик.
— Ни за что. Хочу остаться тут навсегда. Здесь и сейчас. С тобой.
— Там снайпер, за ним надо присматривать. Карен и Люку может потребоваться наша помощь.
— Да, знаю.
Рейчел поднялась на колени и посмотрела на Рика. Рик поцеловал кончик своего пальца, прикоснулся к губам Рейчел и сказал:
— Знаешь, мне всегда нравился Супермен. Мне нравилось думать, что в мире есть кто-то, кто не делает никому ничего плохого. И кто умеет летать.
— Супермен — это полный абсурд, — отозвалась Рейчел. — Сама идея, что люди могут летать, нелепа. Для того чтобы летать, нам нужны грудные мышцы, которые выпирали бы вперед на пять-шесть футов.
Рик улыбнулся:
— А я раньше молился. Просил Бога: «Пожалуйста, преврати меня в птицу. В красивую белую птицу, которая не знает стыда, и позора, и страха одиночества. И дай мне других белых птиц, чтобы мы летали все вместе под солнцем, и дай мне безбрежное синее небо, такое прекрасное, чтобы мне никогда не хотелось спускаться на землю и никогда не пришлось бы это делать».
Рик посмотрел в глаза Рейчел.
— Но ты не можешь быть птицей, — сказала она. — Ты человек. Люди не могут быть птицами.
Рик опять улыбнулся.
— Но вместо этого Бог дал мне тебя, Рейчел. Ты сейчас здесь, со мной. Я говорю, а ты слушаешь.
Рейчел моргнула и пристально посмотрела на Рика. Рик не был уверен, что она его понимает.
Рейчел сказала:
— Рик, на курсах социальной адаптации нам говорили, что люди часто кажутся наиболее привлекательными и интересными в те периоды, когда они себя чувствуют растерянными и вообще никому не нужными. Когда они думают, что их никто никогда не полюбит.
— Правда?
— Да. Пожалуйста, Рик. Вставай и иди со мной, ладно?
— Ладно. Вас понял. — Рик поднялся на ноги. — Что мне в тебе нравится, Рейчел, так это твоя полная непредсказуемость. Никогда не знаешь, что ты сейчас скажешь.
— Рик, а вот когда Дональд Дак поменял свои крылья на руки, как ты думаешь, он прогадал или выгадал от такого обмена?
— Дональд Дак? Прогадал однозначно. Кто в здравом уме отказался бы от умения летать?
Люк
Берт говорит:
— Все хотят попасть на небеса, но никто не хочет умирать.
Карен моргает.
Электричество опять отрубается, и никого это не удивляет. Тусклые лучики света сочатся сквозь баррикаду у двери, но это как-то не особенно помогает. Впрочем, Карен все же смогла разыскать за стойкой коробку настольных свечей и спички.
Берт смотрит на Люка.
— Так ты, получается, вор.
— Да, похоже на то.
— Наверное, теперь твои двадцать тысяч не стоят вообще ничего. Вот ведь ирония судьбы! Твоим прихожанам это не понравится.
Люк спокоен и невозмутим.
— Сейчас у них есть заботы и посерьезнее. Может, они еще даже не знают о том, что я сделал. А когда станет известно, что деньги теперь вообще ничего не стоят, никто и не будет меня преследовать. Я не планировал, чтобы все было именно так. Но вот как все вышло.
Карен встает, подходит к Берту и льет тонкой струйкой еще чуть-чуть водки на то, что осталось от пальца на его левой ноге. Берт морщится и говорит:
— Тебе, Люк, надо было украсть что-то более ценное. Может, кусок медицинского пластыря с ДНК папы римского… или крупинку антиматерии из этого суперколлайдера в Швейцарии.
— А ты, я смотрю, очень умный. Хочешь, отстрелю тебе еще один пальчик?
В дрожащем свете свечей, да еще при наличии дробовика комната напоминает картину какого-нибудь живописца, жившего лет триста назад. Жанровая картина. Здесь бы очень уместно смотрелись тушки зайцев и куропаток, подстреленных на охоте.
Берт презрительно кривит губы.
— Ага, власть ударила в голову.
Карен решает, что пришло время вмешаться.
— Мальчики, прекратите. Вы оба. Сейчас же.
Люк понимает, что Карен права. Не надо усугублять конфликт. Но черт возьми! Дело близится к вечеру. Люк стоит с дробовиком в руках, охраняет пленника в коктейль-баре, куда снаружи просачивается едкий запах, как от горящей автомобильной шины. Как он докатился до жизни такой? Еще двадцать четыре часа назад он был… Что я делал вчера в это время? А, да: пытался решить, насколько экологичным может считаться филе-о-фиш из «Макдоналдса» и не обновить ли пакет услуг кабельного телевидения у себя дома, а расходы списать за счет церкви. Церковь: как странно думать о ней сейчас. Люк чувствует себя солдатом в окопе, и, хотя и говорят, что в окопах нет атеистов, он ни капельки не сомневается в правильности своего новообретенного атеизма.
Он спрашивает у Берта:
— Почему ты убил Лесли Фримонта?
— Почему? Потому что он рвался на небеса, но не хотел умирать.
— Не понимаю… объясни.
— Он был пленником этого мира. Считал, что счастье земное — это все, что нам нужно. «Курс обучения активному управлению собственной жизнью». Это что, черт возьми? Лесли Фримонт считал, что люди видят себя этакими бездонными колодцами творчества и уникальности. Но для Бога мы все равны. Для Бога нет никого особенного, Он никого не выделяет. И жизнь на земле — это всего лишь короткая остановка на пути к величайшему блаженству или же величайшей муке.
Берт говорит в точности, как отец Люка.
В свое время Калеб говорил с точно таким же проповедническим пылом. Старый мерзавец Калеб, уже три года как мертвый, вернувшийся в землю, которой он принадлежит, — этой земле, этой планете, этой Солнечной системе. Зачем заводить сына только с той целью, чтобы у тебя всегда был при себе спарринг-партнер? Только с той целью, чтобы превратить его в свое мелкомасштабное подобие? Когда-то Люк думал, что сможет преодолеть духовную низость и мелочность Калеба — когда был подростком, когда уподобил Калеба и Бога погоде. Погода может тебе не нравиться, но твои предпочтения тут ничего не решают. Погода никак от тебя не зависит. Она просто есть. И тебе нужно с этим смириться. Скорбь и печаль — они всегда присутствуют в человеческой жизни. Всегда были и будут. И один человек ничего не изменит и не исправит. Люк превратился в плохого мальчишку из тех, кого опасается каждая мама, имеющая дочь: как бы ее славная девочка не связалась с таким уродом. Он выпивал, угонял машины со стоянки рядом с автомастерской, исчезал из дома на несколько дней, закидывался экстази в компании местного хулиганья, курившего под навесом у бейсбольного поля. Люк говорил себе, что вера в Бога — это просто один из способов справляться с такими вещами, которые тебе не подвластны. Отец утверждал, что подобная точка зрения жалка и убога; что человек, забывший свой нравственный долг, убог и жалок.