Страница 28 из 47
— За каким дьяволом ты это сделал?
— Я должен был что-нибудь с тобой сделать. Не могу ждать представителей закона. И, зная наши суды, можно предположить, что вместо того, чтобы отправить тебя в тюрягу, тебя пошлют в Диснейленд, снабдив десятком пакетиков с соком, и еще предоставят личного психолога для пожизненных консультаций. — Люк кладет ружье Берта на барную стойку. — Я получил несказанное удовольствие. А ты получил по заслугам.
— Будешь за это гореть в аду.
— Чья бы корова мычала…
Ковер рядом с ногой Берта напоминает белку, раздавленную машиной, но Карен видела вещи и пострашнее. И хотя трудно испытывать сочувствие к такому, как Берт, она все равно идет за стойку и берет с полки бутылку водки. Потом возвращается к Берту.
— Надо простерилизовать рану.
Берт, морщась от боли, разглядывает свой развороченный палец. Потом поднимает глаза, обводит комнату неласковым взглядом. Его голос грохочет, как гром, пока Карен свинчивает пробку с бутылки.
— Вы не молитесь Господу, но все равно возносите молитву. Эта молитва сильна, глубока и упорна, но вы даже не знаете, что она есть. Она исходит из самых глубин души — из всего, что есть лучшего в каждом из вас, из того места, где еще сохраняется чистота. Вам туда никогда не добраться, но вы знаете, что оно существует. — Берт сердито глядит на плакат с рекламой чилийского вина. — Судьям мирским не пристало судить о моих деяниях. Мой единственный судия — вечность.
— Красиво излагаешь, — замечает Люк.
Берт искоса смотрит на Люка:
— Ты не веришь в веру, я правильно понимаю?
— Ты выбрал не самый удачный день, чтобы задавать мне такой вопрос.
— До вчерашнего дня Люк был пастором в церкви, — говорит Рейчел. — Но утратил веру, ограбил банковский счет своей церкви на двадцать тысяч долларов, сел в самолет и прилетел сюда. Выбрал место практически наугад. — Она смотрит на Люка и ждет подтверждения.
— Самое главное — сделать все вовремя, — говорит Люк. — Точный расчет — наше все.
Карен берет льняную салфетку, рвет ее на бинты и заматывает палец Берта. Белая ткань очень быстро становится красной.
Карен вдруг осознала, что ее разум больше не в силах воспринимать происходящее, и на какое-то время она «отключилась», унеслась мыслями чуть назад, в сегодняшнее утро, исполненное надежд и предвкушений. Она вспомнила, как собиралась в аэропорт, укладывала туалетные принадлежности и косметику, смотрелась в зеркало и размышляла: «Карен Доусон, ты красивая, роскошная, ухоженная белая женщина. Даже если бы тебе взбрело в голову прожигать дырки на двери мэрии микрогорелкой для крем-брюле, никто бы и слова тебе не сказал. Этот Уоррен — он будет как пластилин у тебя в руках». Потом она чуть повернула голову и увидела свое отражение уже под другим углом, и в ее лице явственно проступили черты другого лица: лица ее матери, опустошенного болезнью Альцгеймера — лица, утопающего в белых подушках в дорогой, пахнущей озоном палате в Виннипеге. «У меня тоже будет болезнь Альцгеймера? Мой генетический консультант говорит, что шансы три к одному». Мама Карен уже никого не узнавала, и сама была неузнаваема. Непознаваема. Мамы как будто и не было вовсе. Глядя на себя в зеркало, Карен размышляла: «Когда люди перестают быть собой, теряют индивидуальность и превращаются в обобщенные человеческие существа? А если пойти до конца, то когда человеческое существо превращается в овощ, а потом — в минерал?»
Возможно, в конечном итоге все люди непознаваемы. Но ведь чтобы любить человека, вовсе не обязательно знать его досконально. Нас окружают самые разные люди, и кого-то из них мы любим, а кто-то из них любит нас. Конечно, нас могут и разлюбить. Когда Кевин ее разлюбил и влюбился в какую-то очередную временную секретаршу, Карен задумалась: «Сколько женатых мужчин зажимают своих секретарш в уголке за офисным автоматом с закусками и пыхтят в нежное девичье ушко, словно свиньи, почуявшие трюфели? Сколько женатых мужчин проводят обеденный перерыв в мотеле у озера неподалеку? А их жены… сколько их, таких женщин, начинающих потягивать „Бейлис“ за глажкой белья? И буквально болеющих от жгучей ревности к той „молоденькой, но очень умной сотруднице“, которая всколыхнула отдел маркетинга новыми, свежими идеями? К этой молоденькой, умной сотруднице с блестящим будущим и ногами, как у мамы Бэмби».
Глядя на себя в зеркало, Карен думала: «Ладно, вечной любви не существует, и ты никогда по-настоящему не узнаешь даже самого близкого человека, но по крайней мере есть Небеса. Может быть, Небеса — это любовь и близость, которые не кончаются никогда. Может быть, Небеса — это любовь навсегда».
Закрывая на молнию косметичку с кремами и духами в разрешенных к провозу на самолете бутылочках объемом меньше 1,5 унции, Карен размышляла о том, что, может быть, ей уже поздно задумываться о любви. Может, она израсходовала весь отпущенный ей запас чувств, и ничего нового больше не будет, и отныне ей светят одни повторения. Она размышляла: «Кто больше страдает от одиночества: тот, у кого нет семьи и вообще никого, или тот, у кого есть какие-то отношения, но он все равно ощущает себя одиноким? Но наверное, хуже всего тому, у кого нет вообще никого, и он при этом завидует тем, у кого кто-то есть, но они все равно одиноки, потому что их отношения давно себя исчерпали. Такой человек просто жалок. Как старый, давно не смешной анекдот. Я и есть такой старый, давно не смешной анекдот».
Куда подевалось ее приподнятое настроение? Ей сейчас надо насвистывать песенки богам любви, но она себя чувствует совершенно потерянной, безнадежно одинокой и никому не нужной. Что ее ждет в этой жизни? Работа, работа, работа, еще несколько тысяч разогретых в микроволновке обедов, а потом — похоронный марш. Как ее угораздило войти в этот штопор, из которого, похоже, уже не выйти? Карен списала перепад настроения на нервное перевозбуждение перед встречей с Уорреном.
За завтраком выяснилось, что Кейси решила усугубить свою экстремальную прическу: количество синих косичек, удлиняющих черные волосы дочери, увеличилось вдвое. Но Карен не собиралась вступать в стилистические пререкания. Только не сегодня. Только не над миской с овсяными хлопьями.
— Как тебе моя новая прическа? — спросила Кейси.
— Отличная прическа, — сказала Карен.
— Это в рамках моей кампании по достижению бессмертия.
— В каком смысле бессмертия? Передай мне, пожалуйста, сахар.
— В истории сохраняются имена только тех людей, кто изобрел новые стили причесок: Юлий Цезарь, Эйнштейн, Гитлер, Мэрилин Монро. Зачем напрягаться и завоевывать всю Европу или исследовать атомное ядро, когда можно просто придумать какую-нибудь интересную новую прическу? Если бы Мария Кюри хотя бы немного заботилась о своем внешнем виде, ее портрет был бы сейчас на десятидолларовой купюре.
— Очень умный подход.
Кейси чувствует, что мама не в том настроении, чтобы спорить.
— Мам, как ты думаешь, что нас ждет после смерти?
— В каком смысле?
— Ты веришь в загробную жизнь, как ее представляют религии? Или, может быть, ты считаешь, что там будет какое-то теплое космическое течение, в котором потом растворится твое существо?
— Кейси, это не самая лучшая тема для обсуждения за завтраком утром во вторник.
— В «Звездном пути» Соран говорит: «Время — это огонь, в котором мы все сгораем». Представь себе, мам: ты горишь в огне времени!
— Кейси, дай мне спокойно позавтракать. Ты же знаешь, какой у меня сегодня ответственный день. Лучше ты мне скажи, что, по-твоему, нас ждет после смерти?
— Я не знаю, — сказала Кейси. — Будь я практичной, «зеленой» и озабоченной вопросами утилизации, я бы написала в своем завещании, чтобы мое тело поместили в большой горшок и дождались бы, пока оно не разложится на элементы, из которых потом можно сделать суповой порошок, который добавляют в лапшу быстрого приготовления.