Страница 24 из 47
— Мужик понимает, что делает. И знает историю.
— Это меня утешает, Рик.
— Я просто хочу сказать, что он игрок.
— Ты бы лучше его пристрелил поскорее.
Рик попытался прицелиться через прорезь в решетке, но планки располагались очень неудобно. Да и места было маловато. Люк осмотрел крышу в поисках более просторного вентиляционного выхода, который был бы поближе к чудовищу.
— Давай-ка переберемся туда.
Они спустились обратно на низкий чердак и перебрались на другую сторону крыши, прислушиваясь к шагам чудовища наверху. Снайпер прошелся туда-сюда, остановился. Снова прошелся. Остановился опять.
Люк сказал:
— Он не знает, что мы его обнаружили. Так что у нас преимущество. Думаю, мы сумеем его уложить.
Они поднялись по другой шахте, которая была гораздо просторнее первой. Есть контакт!
— Думаю, все получится, — прошептал Рик.
Люк сказал:
— Ну, давай уже. Раз решил, надо делать, — и понял, что в своем нетерпении он говорит в точности так, как Калеб. А потом, посреди всего этого сюрреалистического безумия, он задумался о семьях. В конечном итоге на каждую отдельно взятую семью в среднем приходится то же количество испытаний, несчастий и различных болезней, что и на любую другую семью. В одной семье может быть больше случаев рака, в другой — больше случаев шизофрении или биполярных аффективных расстройств, но в конечном итоге все каждый раз сводится к одному большому семейному бедствию. Собственно, поэтому у большинства людей и возникает двойственное отношение к семейной истории, приводящее к нежеланию углубляться в историю своей семьи дальше трех-четырех поколений. И тому есть немало причин: меньше знаешь — лучше спишь. Калеб однажды сказал: «Будь ты хоть сотню раз набожным, люди — мерзость и грязь». А Люк бы добавил: «Все мы мерзость и грязь в глазах Господа».
Люк очнулся от глубокой задумчивости, возвращаясь в реальность.
— Давай уже, — прошипел он. — Стреляй.
— Хорошо.
Рик положил палец на спусковой крючок, но тут снаружи раздался еще один взрыв. Рик непроизвольно вздрогнул, его рука дернулась, и дуло дробовика задело за металлическую перекладину решетки. Чудовище стремительно обернулось. Рик выстрелил и промахнулся. Чудовище подняло ружье и прицелилось в вентиляционную решетку.
— Уходим!
Они съехали вниз по покатому склону шахты и бросились к люку над баром. Рик крикнул:
— Лови! — и бросил дробовик Рейчел, стоявшей внизу.
Люк с Риком спустились в бар за считанные секунды.
— Что случилось? — спросила Карен.
— Он там один, — сказал Люк. — Вооружен до зубов.
— Он спускается к нам сюда? — спросила Рейчел.
— Нет. Он не так глуп. Если он полезет сюда, у нас будет большое тактическое преимущество.
— А что он делает на нашей крыше? — удивилась Карен. — Почему не идет стрелять в аэропорт или куда-то еще, где больше людей?
— Он наблюдает за чем-то конкретным? — спросила Рейчел. — Держит под прицелом какую-то определенную зону?
— Да, — сказал Люк. — Вход в отель. И его даже нисколечко не заботит, что на нас идет облако химикатов.
— Я отключу вентиляторы, — добавил Рик. — Там не облако химикатов, там полнеба затянуло. И дым идет в нашу сторону.
Рейчел
Рейчел чувствует себя виноватой, потому что когда она села за комп, якобы собираясь посмотреть цену на нефть, на самом деле она заходила на сайт заводчиков лабораторных мышей, чтобы проверить, не отразились ли сегодняшние события на стоимости мышей. Вроде бы не отразились, но модераторы сайта всегда тормозят с обновлениями. Буквально за пару секунд до того как компьютер сдыхает, она успевает открыть новостной сайт и глянуть цену на малосернистую сырую нефть. 900 долларов за баррель.
От телевизора тоже немного толку, и Рейчел чувствует себя не у дел: в отличие от всех остальных она не делает ничего для общей безопасности. Карен проводит инвентаризацию продуктов питания. Мужчины укрепляют заднюю дверь. А Рейчел чувствует себя эпизодической героиней космической «мыльной оперы» — той самой девочкой, которая сидит за пультом и только и делает, что, как попугай, повторяет распоряжения командира корабля. А это совсем не та роль, в которой Рейчел хотелось бы видеть себя. Когда во время чаепитий на курсах социальной адаптации разговор заходил о космических сериалах, все (и Рейчел в том числе) соглашались, что им хочется быть инопланетянами, не людьми, но только если инопланетяне не похожи на невозмутимого, бесчувственного Спока, потому что как раз такого от них все и ждут. Рейчел — не инопланетянка и не робот. Она способна испытывать чувства, пусть даже обычно все ее чувства так или иначе связаны с замешательством и беспокойством. Но она знает, что есть много вещей, которые ее мозг не в состоянии воспринимать, потому что он к ним не «подключен». Список включает в себя много пунктов, в том числе: юмор, красоту, интонации голоса, понимание музыки, иронию, сарказм и метафору. Метафора! Как горящие книги могут символизировать Гитлера?! Или фашизм! Книги — это книги. Гитлер — это Гитлер. Почему поле цветущих ромашек в размытом фокусе олицетворяет собой любовь? Ромашки — это растения! При чем тут любовь?
Любовь.
Рейчел знает, что такое любовь. Или думает, что знает. По крайней мере очень на это надеется, потому что нейротипичные люди, кажется, только о ней, о любви, и говорят. И поют о ней песни. Есть какие-то вещи, к которым Рейчел испытывает по-настоящему сильные чувства — и надеется, что это и есть любовь. Она любит первые тридцать секунд песни группы «The Smiths» «Напор и натиск, и земля — наша». Они заставляют ее задуматься о том, каково быть призраком в мире живых. Еще Рейчел любит смотреть, как по вечерам голуби собираются под мостами, устраиваясь на ночлег. Она любит первый снег в году и горячие сандвичи с сыром и двойной порцией кетчупа, но только кетчуп должен быть налит на край тарелки, так чтобы вообще не касаться сандвича — когда ей захочется, она сама обмакнет хлеб в соус. Она любит своих мышей, и родителей, и миссис Ховелл из центра социальной адаптации. А больше всего она любит свой аватар из «Второй жизни», своего бесстрашного, бесплотного электронного двойника, который может входить во все комнаты и проникать в любые пространства. Которому не приходится сталкиваться с бытовыми проблемами и неприятностями типа душной и влажной погоды или неожиданных громких звуков. Которому не надо впихивать в себя вечно непредсказуемое сладкое-жирное-соленое нечто омерзительной консистенции — то, что нормальные люди называют едой. Ее аватар абсолютно свободен. У него одна цель: странствовать по вселенной, сражаться за правду и побеждать. У ее аватара есть чувства, просто он ими не пользуется. Потому что не хочет.
Мужчины закончили баррикадировать заднюю дверь и возвращаются в бар. Они все вчетвером садятся на пол за барной стойкой. Рейчел замечает, что все остальные напряжены и испуганы. Поскольку Рейчел не распознает выражения лиц, ей пришлось научиться распознавать настроения и состояния людей по их мимике, жестам и позам. Сама Рейчел не напряжена и не испугана; он считает, что были приняты все необходимые меры для обеспечения безопасности, и больше, чем уже сделано, все равно сделать нельзя. Но она знает, что может помочь снять напряжение. Миссис Ховелл однажды сказала ей: «Рейчел, если ты вдруг окажешься в затруднительном положении и тебе нужно срочно найти подходящую тему для разговора, спроси у людей, где и кем они работают и чему они научились на своей работе». У миссис Ховелл всегда наготове полезный совет. Вот еще одна очень полезная вещь, не раз выручавшая Рейчел: если видишь, что человек сильно устал, или кажется напряженным, или чем-то расстроен, скажи ему: «Ты замечательно выглядишь. Прямо смотрю на тебя и завидую белой завистью. Вот бы мне так научиться». И человека сразу же «отпускает», он расслабляется и успокаивается.
Так что Рейчел заводит разговор о работе, и (спасибо, миссис Ховелл) он приходится очень кстати — все, пусть ненадолго, но отвлекаются от тревог. Пока Рейчел рассказывает о своем маленьком бизнесе по разведению белых лабораторных мышей, Рик перебивает ее серией замечаний, исполненных, как она понимает, злости и горечи. Она давно приучила себя не реагировать, когда ее перебивают. Но дело в том, что Рик с его нигилистическими словесными извержениями очень напоминает ее отца — и поэтому именно он, и никто другой, должен стать отцом ее ребенка. Единственная проблема: у него нет никаких отличительных признаков, по которым Рейчел могла бы запомнить его лицо. Она пристально смотрит на Рика, пытаясь найти хоть какие-то аномалии, по которым ей было бы легче выделить его из толпы, если он будет одет как-то иначе, а не так, как сейчас, в черные брюки и белую рубашку. Может быть, родинка? Нет. Шрам? Тоже нет. У Лесли Фримонта по крайней мере была роскошная белая грива, по которой его можно было легко отличить от других. И еще у него была родинка на левой щеке, и асимметричные губы, и почти треугольные плоские ногти — впрочем, при такой заметной прическе все эти детали уже не нужны. К счастью, Рик тоже пристально смотрит на Рейчел. Большинству людей очень не нравится, когда их разглядывают, а Рик, похоже, совсем не против. Рейчел думает, что это, наверное, хороший знак. Может быть, это говорит о том, что он действительно именно тот человек, который станет хорошим отцом для ее ребенка. И еще один плюс: Рик предлагает ей имбирный эль именно в тот момент, когда ей действительно хочется выпить. Он из тех, кого мама Рейчел называет джентльменами. Хотя мнение мамы для Рейчел не важно; ей важно только отцовское мнение.