Страница 23 из 47
Их гробница в толще горы — совсем не то, что могила на кладбище. Два метра земли — это ничто. Через какую-то сотню лет могилы нашего времени превратятся в богатый источник дохода для неразборчивых в средствах мародеров. Но погребение внутри горы — это же с ума сойти, если задуматься. Когда закончится время? Когда закончатся люди? Сегодня утром, в самолете, летящем в Торонто, Люк размышлял о времени и эволюции. Давай думать на дальнюю перспективу, Люк. К чему мы идем, во что эволюционируем? Мы так и будем жить-поживать, изо дня в день, заниматься своими делами, пить кофе, строить поля для гольфа, снимать фотокопии с документов и воевать, пока мы все не мутируем и не превратимся в какой-то другой биологический вид? И долго мы еще будем делать все то, что делаем сейчас? Если мы не мутируем быстро, то и через десять тысяч лет мы останемся точно такими же, как сейчас, только ресурсы планеты будут исчерпаны. Уменьшится ли население Земли? Должно уменьшиться, хотя бы уже потому, что Солнце когда-нибудь взорвется и превратится в сверхновую. Так когда же закончится человечество, каким мы его знаем? Когда закончатся люди? Когда население начнет уменьшаться? Это не просто гипотезы, это математическая достоверность. Вопрос только когда? Когда? Когда?
Даже при том что Люк больше не верит в Бога, он верит в грех. Он верит, что человеческая способность в любой момент совершить любой из возможных грехов — это именно то, что отделяет людей от всего остального в мире: спагетти, переплетной бумаги, глубоководных рыб, эдельвейсов, горы Мак-Кинли. Только люди могут совершать грехи, это их уникальное свойство. Даже тот, кто старается жить честно и праведно, все равно столь же далек от святой благодати, как Душитель с холмов или любой демон из ада, когда-либо пытавшийся отравить воду в деревенском колодце.
С точки зрения Люка, грех определяет жизнь человека, внося в нее элемент безнадежной печали и чудовищности. Люк точно знает, что чудовища существуют: создания в человеческом облике, но без души. Ронни, который поджег свой дом, где находились двое его детей. Лейси, тушившая сигареты о ручки своего грудного ребенка. По сравнению с чудовищами какие-то жалкие семь смертных грехов кажутся чуть ли не очаровательной шалостью и уж точно — оторванными от реальности двадцать первого века. Люк уверен, что грехи остро нуждаются в обновлении, и мысленно составляет список современных грехов, которые религиям стоит принять к рассмотрению: готовность терпеть информационные перегрузки; равнодушное отношение к поддержанию демократии; умышленное незнание истории; приравнивание походов по магазинам к творческой деятельности; отказ от рефлективного мышления; вера в то, что эффектное зрелище — это реальность; бездумное подражание знаменитостям. И еще много всего, очень много.
«Господи, — думает Люк, — я просто категоричный мудак с кучей предубеждений. Я превращаюсь в отца — надо больше стараться, чтобы стать другим. Одной только утраты веры явно недостаточно». Но Люк, конечно же, знает — этому он научился, общаясь с паствой, — что чем больше человек старается отличаться от своих родителей, тем вернее становится точно таким же.
Люк замечает, что Рик поглядывает на Рейчел, а та, похоже, заглядывается на Рика. Украденные двадцать тысяч в кармане у Люка явно уже ничего не стоят в обществе постнефтяной экономики, так что его дарвиновское преимущество перед Риком больше не действует. Но Люк хочет жить, и эта потребность сильнее других побуждений, даже стремления к воспроизводству себе подобных. И вот уже Люк наблюдает за тем, как Рик, стоящий на барной стойке, снимает решетку с вентиляционного люка на потолке. План такой: они с Риком залезут в вентиляционную шахту и попытаются найти решетки или смотровые окошки, выходящие наружу. Если у них получится обнаружить снайпера или снайперов, тогда можно будет подумать, что делать дальше.
Решетка отделяется от потолка с приглушенным сухим щелчком, похожим на звук, с которым ком земли бьет о крышку гроба. Рик заглядывает в люк.
— Ничего себе! Здесь столько места! Честное слово. Настоящий чердак!
Карен говорит:
— Не кричи, говори тише.
— Ну, я полез. Когда поднимусь, передайте мне дробовик.
— Ты с ним осторожнее! — говорит Карен.
Рик забирается в вентиляционную шахту. Люк передает ему дробовик и сам лезет следом. Внутри темно, но не настолько темно, чтобы совсем ничего не видеть. Жаркий солнечный свет сочится сквозь вентиляционные отверстия с обеих сторон и через шахты для труб, соединяющих крышу с недрами здания.
Люк говорит:
— Тише… — и подносит палец к губам. — Слышишь?
Мужчины молчат, прислушиваются. У них над головой, ближе к восточному краю крыши, слышны шаги, скрипящие по гравию.
Люк говорит:
— Это он.
Люк с Риком ползком пробираются к ближайшему отверстию в потолке. Рик заглядывает туда, делает знак Люку, что все о’кей, и, стараясь не шуметь, лезет вверх по наклонной вентиляционной шахте. Там достаточно места, и Люк лезет следом. Сквозь планки решетки, закрывающей шахту со стороны крыши, им виден снайпер. Весь напряженный, словно натянутая струна, он стоит навытяжку у невысокого, по колено, ограждения, идущего по краю крыши. Он похож на учителя химии в старшей школе — уж точно не на шаблонного смуглолицего террориста. Темная борода, бежевые летние брюки, джинсовая рубашка на молнии а-ля Джеймс Дин, черная бейсболка и темные очки из гардероба серийного убийцы — точно такие же, как у застреленного им Уоррена. Хотя нет, не такие же… Люк понимает, что это и есть очки Уоррена. Типа охотничий трофей.
— Он там один? — прошептал Рик.
— Какого черта он делает там на крыше? И как он туда забрался?
— Сейчас я его сниму, — сказал Рик.
— Давай, — сказал Люк, а потом придержал Рика за руку. — Погоди. Ты уверен, что он там один?
Они осмотрелись по сторонам, благо выход вентиляционной шахты давал обзор на все 360 градусов. На юге — в той стороне, где были взрывы, — полыхал мощный пожар. Пока Люк с Риком смотрели туда, раздался еще один взрыв. В небо поднялось грибовидное облако: черное, в сияющих бирюзовых разводах. Людей не было видно вообще. Снайпер стоял почти неподвижно, не подавал никаких сигналов, явно не переговаривался ни с кем на языке жестов. Его внимание было сосредоточено в основном на пятнадцатиэтажном здании отеля. В окнах отеля никто не стоял — и это понятно. Они же там не законченные идиоты, чтобы торчать в окнах. Где-то ревели сирены, но очень-очень далеко. Неподалеку проехал автомобиль: его не было видно, но было слышно. Но в общем и целом мир погрузился в безмолвие.
Несмотря на жару, Люка пробирал озноб, когда он смотрел на это чудовище в человеческом облике, на убийцу, стоявшего на краю крыши и поджидавшего очередную жертву. Однажды у Люка было тяжелейшее пищевое отравление, и тогда он себя чувствовал точно так же: как будто жаришься на огне и одновременно тебя знобит, и ты никак не можешь согреться. С виду это чудовище казалось таким безобидным — и это было страшнее всего. В тихом омуте действительно годятся черти.
— Только ты не шуми, — сказал Люк, — чтобы не накосячить. Господи, это облако химикатов… оно идет в нашу сторону…
Темное мутное облако размером с целый погодный фронт плыло в сторону бара, но его угрожающее приближение никак не повлияло на поведение чудовища на крыше. Снайпер неторопливо прошелся туда-сюда вдоль восточного края крыши, высматривая новые жертвы. Похоже, он был уверен в своей безнаказанности. Снизу донесся какой-то звук. Кажется, у главного входа в отель. Снайпер отреагировал мгновенно: вскинул ружье и выстрелил трижды. Люк с Риком услышали женский крик, а потом стало тихо. Чудовище опустилось на колени и под прикрытием низенького ограждения на краю крыши быстро перезарядило свой 6,5-миллиметровый итальянский карабин — точно такой же, как тот, из которого Ли Харви Освальд застрелил Джона Кеннеди в 1963 году. Рик узнал эту модель и сказал Люку, что это такое, добавив: