Страница 38 из 80
— В пятьдесят первый корпус. К какому-то Зейдлицу.
— Вот видите! — обратился к фон Гетцу Майер, снова показывая пальцем на капитана. — Из штаба в штаб. «К какому-то Зейдлицу!» — передразнил он. — Любезнейший господин капитан, хочу вам сообщить, что генерал Зейдлиц — настоящий солдат, толковый генерал и один из храбрейших людей Рейха, а вы позволяете себе называть его «каким-то»! Я же сразу сказал, что вы — штабная…
— Господин майор, — теперь фон Гетц остановил Майера, чтобы явная нелюбовь танкиста к штабным крысам не привела к ссоре и возможной потасовке.
Лейбниц уже с трудом сдерживал себя, то и дело сжимая и разжимая кулаки. Фон Гетц поймал это его движение.
— Мы же договорились. Вы не смогли четко сформулировать свои претензии к капитану, так оставьте его в покое. Я сам не восторге от штабных, но кто-то должен служить и при штабе. Не всем же в пекло лезть.
— Послушайте, обер-лейтенант, — доверительно повернулся к фон Гетцу Майер. — Я хочу вам рассказать один случай, который произошел со мной под Москвой в ноябре прошлого года. Вы помните, какие чудовищные морозы стояли тогда?
— Конечно, я отлично это помню, — подтвердил фон Гетц и тут же, опомнившись, поправился: — Впрочем, я тогда был еще в Германии и об этих морозах знаю лишь понаслышке.
— Морозы стояли такие, что плевок замерзал на лету и плюхался на землю кусочком льда! Вот какие были морозы, — объяснил Майер. — Мы с моей ротой двигались колонной, в походном порядке, когда у нас заглох танк командира второго взвода лейтенанта Ганса Ульриха.
При воспоминании об этом случае у майора снова сделалось злое лицо, а в глазах появился тусклый маниакальный блеск.
— Скоро должно было стемнеть, нам нужно было пройти маршем еще километров двадцать до места назначения, оттуда мы намеревались выслать утром «техничку» на помощь бедняге лейтенанту. В том месте, где заглох танк, где-то в километре от дороги была деревня, и я принял решение оставить экипаж на ночь в танке для охраны, чтобы местные дикари не растащили его по винтику. Чтобы они не замерзли, мы оставили им паяльную лампу и целую кучу одеял. С таким запасом, находясь внутри танка, можно было переждать и тридцатиградусный мороз.
Майор налил горилку по рюмкам, сделал приглашающий жест и, не дожидаясь, пока к нему присоединятся, выпил один.
— А эти дикари! — Голос майора задрожал, на глаза навернулись слезы.
Он уже не говорил, а рычал сквозь зубы, заново переживая все то, что произошло семь месяцев назад.
— А эти дикари!.. Отгадайте-ка, какую они выкинули штуку?!
Фон Гетц и Лейбниц молчали, не решаясь разозлить майора неверным ответом. У них не было никаких догадок насчет зимних развлечений дикарей.
— Они обложили танк Ульриха соломой и подожгли ее! — плача, простонал майор. — Клянусь вам! Они, наверное, трудились всей деревней и натаскали целый стог. Когда парни почуяли опасность, над ними уже бушевал целый ураган огня. Русские крестьяне просто поджарили моих парней в танке, как рождественского поросенка в духовке! А нам-то еще говорили, что в этом районе нет партизанских отрядов! Конечно, нет! Зачем они там нужны, если все жители — партизаны!
Фон Гетц и Лейбниц, ошеломленные страшным рассказом, молча, почти не мигая, смотрели на Майера, который, уже не стесняясь, плакал, смахивая кулаком слезы.
— Бедный Ульрих! — сквозь слезы сказал майор. — Мальчишке было всего двадцать. Он только весной выпустился из училища.
— Но что же было дальше? — спросил Лейбниц.
Майор вынул носовой платок, промокнул им глаза, громко высморкался и закончил рассказ:
— Утром мы вытащили из люков четыре хорошо прожаренных куска мяса — наших боевых товарищей. Вся рота стояла и смотрела, как их вытаскивают из танка, укладывают на носилки и укрывают простынями. Все видели, что красавец-танк превратился в бесполезную гору обгоревшего металла. Сплошная окалина, годная только на переплавку. Когда наших товарищей, вернее, то, что от них осталось, увезли, я дал команду «по машинам», мы взяли деревню в кольцо и, пока остальные машины роты стояли в оцеплении, тремя танками раскатали эту деревню. Ни камня на камне не оставили, ни бревна на бревне. Все! Все пошло под гусеницы. Мы оставили за собой идеально ровное пространство черной земли вперемешку со снегом, битым кирпичом и щепками.
Майор снова налил себе в рюмку, выпил, никого не приглашая составить себе компанию, и уставшим голосом тихо сказал:
— Я хочу спать, господа.
Не раздеваясь и не сняв сапог, он рухнул на постель. Горилка и в самом деле была очень крепкой.
XIV
Утреннее сообщение 22 июня
В течение ночи на 22 июня на фронте существенных изменений не произошло.
Вечернее сообщение 22 июня
В течение 22 июня наши войска на Харьковском направлении вели бои с наступающими войсками противника.
На Севастопольском участке фронта продолжались упорные бои.
На остальных участках фронта существенных изменений не произошло.
За 21 июня частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено 20 немецких танков, 100 автомашин с войсками и грузами, 15 повозок с боеприпасами, подавлен огонь 10 батарей зенитной и полевой артиллерии, рассеяно и частью уничтожено до трех рот пехоты противника.
Нет ничего проще, чем отыскать вражеский стратегический радиопередатчик в нейтральной стране. Особенно если об этом убедительно просит шеф.
Собственно, выбор у Марты Фишер был небольшой. Либо она в самом ближайшем будущем находит этот передатчик, который так внезапно обеспокоил Шелленберга, либо ее ждет суд чести СС, лишение званий и наград, исключение из рядов НСДАП. Дальше уже сама система без постороннего вмешательства проедется по ней своими катками. Изгнанная из СС, без партбилета, наверняка без работы, лишенная всякого покровительства и защиты, она сама скатится до маргинального существования. Ее не возьмут даже в содержанки. Все сколько-нибудь серьезные и состоятельные люди в Рейхе непременно являлись членами партии, и никто никогда не рискнет своей карьерой и благополучием ради сомнительной связи.
Надо ли объяснять, что за розыск этого передатчика с симпатичными позывными «МТК» и «СЬО» Марта взялась с агрессивной энергией волчицы, загнанной в угол, обреченной на смерть. Она была готова, не считаясь ни с какими издержками, перевернуть вверх дном всю Швецию, но раздобыть искомый передатчик.
Кользиг и Бехер выслушали телеграмму Шелленберга с видом близкой родни на похоронах главы семейства. Скорбь их была искренней. Хорошо зная крутой нрав своего улыбчивого шефа и отлично представляя себе свою грустную перспективу, они целиком и полностью разделяли энтузиазм новопроизведенного СС штурмбанфюрера с аппетитной попкой и стройными ногами. Не замечая соблазнительных округлостей своей начальницы, они ловили каждый ее жест и каждое слово поумневшими глазами служебных овчарок. Костоломы надеялись, что ее осенит гениальная идея, способная помочь если не выполнить задание, то хотя бы смягчить наказание. После афронта в Мальме, когда их, как пушистых цыплят, унизительно и уверенно оставили в дураках, эсэсовцы горели единым желанием как можно скорее вновь обрести благосклонность всемогущего Шелленберга. Выпивка, женщины и развлечения были ими забыты. Сейчас в их скудноватых мыслительных аппаратах не виляла хвостом ни одна мысль кроме одной — как можно быстрее разыскать этот клятый передатчик.
Сходное желание «сгореть на работе» наблюдается у чинуш, обладателей безмятежной синекуры, перед полным закрытием бесполезной конторы. Годами люди, тупея от безделья, получают зарплату за никому не нужную деятельность, которую они обозначают одним своим присутствием на работе. Когда, как гром среди ясного неба, повеет тихий слушок о возможном крупном сокращении штатов, а то и полной ликвидации учреждения, весь нетрудовой коллектив под руководством растерянного начальника начинает буквально дневать и ночевать в любимых кабинетах, судорожно и бестолково пытаясь вспомнить суть своих служебных обязанностей.